Кирвен понимала, что он прав: ее присутствие не поможет. Ей предстояло перенести пытку, как и Венну придется пережить то, что задумал Ванху. Она изо всех сил старалась не задавать лишних вопросов.

– Лифт прибыл, – сказала Кирвен, указывая на устройство, подвешенное к кранам. Она подумала, что оно выглядело слишком хрупким, чтобы выдержать вес грузов и людей, которые его ждали. – Галдерин, – продолжала она, – проводи Венна к лифту. – Он кивнул, взял ребенка и увел. Ванху остался, дожидаясь, что скажет Кирвен. – Я хочу, чтобы ты знал, Ванху, – негромко продолжала она, – если мой ребенок не вернется из леса, я сдеру с тебя кожу. Потом подожду, когда твой капюшон отрастит новую, и сдеру ее с тебя снова. Такой будет твоя жизнь.

Он улыбнулся, а потом тихо рассмеялся.

– Конечно, Высокая Леорик, – сказал он. – Как жаль, что у вас нет капюшона. Из вас получился бы превосходный Рэй.

<p>14</p>

Головная боль. Отвратительный вкус во рту. Боль в костях. Камера.

Такими были первые мысли лесничего, когда он очнулся. Совсем неплохие, ведь они были правдивыми, «у всех правдивых мыслей есть какая-то польза». Садовник Насим однажды ему это сказал, очень давно, в другой жизни. Странно, что воспоминания о нем проснулись вместе с ним и не уходили так часто в последнее время. Он не думал о нем, сидя в своей растущей комнате в монастыре Зорира, а запрещенные книги, с любовью переплетенные, были зарыты в землю на много лет.

Камера была одной из четырех в сыром подвале, их разделяли прутья, сделанные из закаленной лозы. Никакого уединения для узников – хотя сейчас он находился здесь один.

Внутри плохо пахло, но этим свойством обладали все тюрьмы, в которых он побывал, и его характер, гнев, сидевший внутри, который он тщательно контролировал в детстве, сейчас им овладел.

– Значит, проснулся?

Тюремщица стояла у прутьев, наблюдала за ним и ела какую-то кашу. Вырезанная из дерева рука, в которой она держала миску, была гладкой и блестящей, в отличие от кожи, бугристой и шелушившейся, и сквозь коротко подстриженные волосы просвечивали ее неровности. Не вызывало сомнений, что она пострадала во время сражений, потому что женщина походила на старого солдата. Кахан видел такое у тех, кто пережил огонь капюшона. Его последствия не проходили после того, как исчезала первая боль, – кожа сохла, так капюшон разрушал дух того, кем питался.

– Да. Я проснулся, – сказал он и пожевал ртом, пытаясь избавиться от отвратительного вкуса. – За что я здесь сижу?

Рядом с ее столом стоял его прислоненный к стене посох.

– За бродяжничество, – сказала она с набитым кашей ртом.

Он почувствовал себя немного лучше. Бродяг попросту выгоняли из города. Если бы его посадили в тюрьму за святотатство, наказание было бы намного хуже.

– У меня были деньги в сумке, и довольно много. – Его рука поднялась к груди. Кошелек с деньгами исчез, но его это не удивило.

– Но не после того, как ты рассчитался за корнинга и заплатил штраф за то, что выпустил его в городе.

Он хотел возразить и сказать, что не выпускал его в городе, но решил не тратить силы. Это все равно не имело смысла. У них наверняка найдется множество свидетелей среди стражников, которые скажут, что все так и было, а содержимое его сумки, вне всякого сомнения, разделили между солдатами и офицерами. Чужаки не могли рассчитывать на справедливость в таких местах, как Большой Харн, тем более бесклановые. Налоги оплачивали войну на юге, деньги забирали у городов, и никто не думал о милосердии или доверии.

– Ты отпустишь меня в первую восьмерку? – спросил Кахан.

Она смотрела в миску.

– Уже два из первых восьми, ты очень неплохо поспал. Да, ты уйдешь отсюда через час или около того, когда станет светло, – сказала она, продолжая жевать.

– Небесный плот еще здесь?

– Да, и останется еще на некоторое время.

– Хорошо, – сказал он и убрал волосы с лица.

Они украли даже маленькое деревянное кольцо, которое он использовал, чтобы скреплять длинные волосы на затылке.

– Я хочу попроситься в команду плота и убраться отсюда.

Она пожала плечами, отвернулась и села за маленький столик, повернувшись к нему спиной.

Поставила миску с кашей на стол и потянулась деревянной рукой за бутылкой.

Ее пальцы заскрипели, когда сомкнулись на горлышке.

Должно быть, она оказала услугу важной персоне: ее рука была сделана из виллвуда, а такие вещи стоят дорого. Плоть деревьев Вирдвуда сражается с резчиком, выращивает хребты и шипы, когда его обрабатывают. Вирдвуд обижается на всякого, кто приходит, чтобы забрать его богатства.

Тюремщица не обращала на него внимания, то и дело прикладываясь к бутылке. Кахан попытался найти удобное место на жестком полу, прекрасно понимая, что между тем, выпускают тебя или отпускают, существует огромная разница.