Читаем Богдан Хмельницкий полностью

перевозных судов турецких и так приперли Козаков, что пятьсот из них легли на месте,

пять чаек досталось туркам, остальные козаки убежали в Кубань; но турки,

вооруживши своими людьми взятые козацкия чайки, вошли в реку и нанесли козакам

такое поражение, что уцелело их только двести пятьдесят; тридцать чаек Пиале привел

в Константинополь с пленными козаками. Султан Мурад отправил его по вестям к

Очакову, откуда пришли слухи, что на острове Тендре проявилось десять козацких

чаек. ГГиале нашел их, разбил, освободил взятых козаками в плен женщин и детей и

привел плепных Козаков в столицу 3). Неизвестно затем, все ли эти козаки, о которых

здесь говорилось, принадлежали к запорожцам; быть может, те, которых истребили на

Кубани, были из донцов. Во всяком случае набеги Козаков стали реже после

построения Кодака и в 1649 г. гонец Речи-Посполитой Хмелецкий, жалуясь на

татарские наезды, заметил, что если будут они повторяться, то позволится запорожцам

с своей стороны делать набеги, чтб показывает прекращение или, по крайней мере,

уменьшение последних *).

1)

Опис. Укр. Бош. 20.

2)

Annal. Polon. Clim. 1. 21. (Manu facta manu destruo).

3)

Hammer, Y, 271.

*) Ibid., 347.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Развитие шляхетской свободы.—Слабость королевской власти.—Упадок

воинственного духа.—Планы Владислава.—Тьеполо.—Тайное сношение с козаками.—

Сейм 1646 года.— Свидание Оссолинского с Хмельницким.—Похищение королевской

привилегии.—Ссора Хмельницкого с Чаплинским.—Жалобы Хмельницкого.—Поездка

Хмельницкого к королю.—Замысел восстания.—Бегство Хмельницкого в Сич.—

Хмельницкий у крымского хана,-—Тугай-бей.—Сборы поляков.—Поход на

Хмельницкого.—Переход реестровых Козаков на. сторону Хмельницкого.—

Желтоводская битва.—Битва под Корсуном,—Поражение польского войска.—Плен

гетманов.—Сношение Хмельницкого с Московским Государством.—Смерть

Владислава.—Посольство козацкое в Польшу.—Возстание Южной Руси.

Царствование Владислава IV было золотым веком личной шляхетской свободы.

Тогда ова дошла до такого предела, за которым, при тогдашних условиях жизни,

понятиях и нравах, наступало для неё самоуничтожение. Шляхтич достиг совершенной

независимости от короля; прежде дворянство платило в казну поземельную подать,

двухгрошевый налог с лана, и тем, по крайней мере, выражало признание над собою

власти короля и свое подданство. При Владиславе прекратился этот взнос. Шляхтич не

обязан был никакою постоянною платою королю и государству, никакими

государственными повинностями, кроме посполитого рушенья—ополчения,

собираемого в исключительных случаях крайней опасности. В своем имении он был

настоящий государь, полновластный, самостоятельный, самодержавный, со всеми

принадлежностями верховной власти, мог на своей земле строить замки, города,

содержать войско, вести с кем угодно сношения, даже войну, если сил у него хватало, а

над своими подданными имел безапелляционное, абсолютнейшее (Jus absolutissimum)

право жизни и смерти, и мог управлять ими со всем произволом азиатского деспота.

Одинакое право имели как знатный владетель многих городов и волостей, так и

небогатый владелец нескольких волок земли.

Само собою разумеется, что такая идеальная личная свобода на деле не могла быть

достоянием всех в равной степени, потому что не все в равной степени обладали

средствами делать то, на что имели право. Этим самодержавным правом в широком

размере могли пользоваться только богатые паны «можновладцы, магнаты», и

действительно были примеры, что польские паны вели сношения с иностранными

владетелями, как независимые государи, держали

111

большое войско и нападали войною на соседния государства, как, напр., Мнишки и

Вишневецкие на Московское Государство, или Потоцкие и Корецкие на Молдавию.

Остальная шляхта, будучи победнее, должна была примыкать к богатым и сильным и

угождать им; только по отношению к своим подданным всякий шляхтич был то же, что

магнат по отношению к своим, в этом никто не подрывал его могущества. Порабощая

себе на самом деле мелкое шляхетство, магнаты не покушались отрицать за ним ирава,

уравнивавшие его с ними самими; напротив, магнаты становились защитниками и

охранителями этих прав; а шляхта своею громадой поддерживала магнатов, потому что

получала от них выгоды. И у магнатов, и у шляхты по отношению к королю было

единое желание—ограничить власть его и быть как можно от него независимее.

ПГляхта не боялась магнатов, не считала ни унижением, ни тягостью служить им,

потому что такая служба для каждого имела вид свободы: панов было много,

следовательно, шляхте оставался выбор, и нередко тот, другой, третий пан заискивал

расположение шляхты и приобретал её услуги ценою выгод; притом, шляхтич смотрел

на богатого и знатного пана все-таки как на своего брата, и чувство этого равенства по

правам утешало его, когда бы даже обстоятельства или привычка вынуждали его

ползать перед знатною особою. Напротив, король был один, и королевская власть

имела значение принудительности; шляхта понимала, что король не свой брат, и если

дать ему силу, то с ним нельзя будет торговаться и показывать перед ним достоинство