Читаем Блондинка полностью

Во время таких клоунад Блондинка-Актриса была разговорчива, как никогда, словно на нее нисходил прекрасный демонический огонь. Сквернословила, говорила вульгарные вещи. Порой работники Студии были в шоке, но все равно смеялись, смеялись до слез. Уайти говорил с упреком, как престарелый дядюшка:

– Вот что, мисс Монро. Вы ведь это просто так говорите, не всерьез. Если б вы не были Мэрилин, кем бы вы тогда были, а?

Ди-Ди, утирая слезы, говорила:

– Мисс Монро! Ну что за жестокие слова. Любой из нас, любой человек в этом мире с радостью оттяпал бы себе правую руку, лишь бы попасть на ваше место. И вы это прекрасно знаете.

Приуныв, Блондинка-Актриса запиналась:

– О!.. П-правда знаю?

Настроение у нее менялось молниеносно! И без всяких видимых причин! Чисто бабочка или колибри.

И дело было не в таблетках! Ну, поначалу.

Некоторые письма, адресованные Мэрилин Монро, были не столь восторженными. Скорее агрессивными или даже слегка неприличными – особенно те, в которых говорилось о физических данных актрисы. Другие приходили от душевнобольных, и помощники старались их припрятать. Однако, стоило ей узнать, что от нее скрывают какие-то письма, она требовала принести их, и немедленно.

– Может, у них есть что мне сказать? Может, мне следует это знать?

– Нет, мисс Монро, – мудро отвечала Ди-Ди, – такие письма не о вас. Они о придуманном образе.

Однако же есть в этом что-то приятное, настоящее, когда тебя обзывают сукой, шлюхой, блондинистой проституткой. Когда жизнь вокруг кажется сладким сном, реальность бодрит, не дает расслабиться. В скором времени даже эти «гневные» письма стали предсказуемыми и заурядными. Ди-Ди была права: очернители Блондинки-Актрисы изливали злобу на воображаемое существо.

– Как кинокритики. Некоторые обожают Мэрилин, другие ее ненавидят. Но как это относится ко мне?

Блондинка-Актриса никому об этом не рассказывала. Сделала исключение лишь для Бывшего Спортсмена, когда тот стал ее любовником и (ей нравилось так думать) лучшим другом, ибо Бывший Спортсмен мог такое понять. Она сказала, что перебирает груды писем от чужих людей в надежде увидеть знакомые имена: имена из прошлого, имена, которые свяжут ее с прошлым. Разумеется, некоторые ей писали, в основном женщины, выросшие из девочек, с которыми она ходила в среднюю школу в Ван-Найсе, и в ту, для младших школьников, на Эль-Сентро-авеню, и еще в ту, для самых маленьких, на Хайленд-авеню. («Ты всегда была так хорошо одета, мы знали, что твоя мама работает в кино и однажды ты тоже станешь актрисой».) Писали также старые знакомые из Вердуго-Гарденс (но от таинственно исчезнувшей Гарриет не было ни слова); писали женщины, заявлявшие, что бывали с Баки Глейзером и Нормой Джин на двойных свиданиях еще до того, как те поженились. Их имен Блондинка-Актриса никак не могла припомнить. («Кажется, тогда тебя звали Нормой Джин. Вы с Баки были такой хорошей парой, мы очень удивились, когда вы развелись. Кажется, тогда была война???») Элси Пириг тоже написала, причем не один раз, а несколько:

Блондинка-Актриса порвала это письмо в мелкие клочки. До сих пор она не понимала, как сильно ненавидит тетю Элси. Когда пришло второе письмо, а потом третье, Блондинка-Актриса торжествующе скомкала их в кулаке и швырнула на пол. Ди-Ди была заинтригована:

– Ой, мисс Монро! От кого это, с чего вы так огорчились?

Блондинка-Актриса затеребила губу. Была у нее такая бессознательная привычка, словно, как говорили наблюдатели, она проверяла, на месте ли губы. Она сморгнула слезу:

– От моей приемной матери. Я тогда была девочкой. Сиротой. Она пыталась поломать мне жизнь, потому что ревновала. Выдала меня замуж в пятнадцать, лишь бы я убралась из дома. Потому что ее м-муж влюбился в меня, вот она и р-р-р-ревновала.

– О мисс Монро! Какая печальная история.

– Была печальная. А теперь – нет.

Уоррен Пириг, разумеется, не написал ни разу. И детектив Фрэнк Уиддос тоже. Из всего множества парней, с которыми она встречалась в Ван-Найсе, написали ей лишь Джо Сантос, Бад Скоки да некий Мартин Фулмер, которого она не помнила. Мистер Хэринг так и не написал. Ее обожаемый учитель английского, которому она, похоже, очень нравилась. «Наверное, теперь я ему отвратительна. Я так далека от всего, чему он меня учил».