Она такое предвидела, заявила мать. Мне вредно проводить столько времени вне дома. Мне нужен покой, а я делаю все, чтобы моя болезнь вернулась.

– Но я совершенно здорова, – возразила я.

– Здорова? Да ты бы прислушалась к собственному голосу! Как истерически он звучал, когда ты разговаривала с горничными! Они наверняка сейчас шепчутся на твой счет…

– Я не больна! – выкрикнула я. – Я полностью излечилась от нервного расстройства и теперь совершенно здорова. Все так говорят! И твоя миссис Уоллес тоже!

Миссис Уоллес просто ни разу не видела меня в подобном состоянии, ответила мать. Не видела, как после поездок в тюрьму я возвращаюсь бледнее смерти. Не видела, как ночами напролет сижу за письменным столом в чрезвычайном нервическом возбуждении…

Услышав последние слова, я поняла: несмотря на всю мою осторожность, несмотря на все мои старания сидеть в своей комнате тише мыши, мать неусыпно следила за мной, как мисс Ридли и мисс Хэксби следят за арестантками.

Я всегда плохо спала, сказала я; даже до папиной смерти, даже в детстве. Бессонница ничего не значит – и вообще, хлорал прекрасно от нее помогает. Ухватившись за случайное слово, мать сказала, что просто я с детства избалована. Она доверила меня заботе отца, и он меня распустил, изнежил своим бездумным потворством – вот почему я не знаю удержу в своем горе.

– Я всегда это говорила! И вот теперь должна смотреть, как ты упорно загоняешь себя обратно в болезнь…

– Если ты не оставишь меня в покое, я действительно заболею! – выпалила я, после чего стремительно отошла от нее и встала у окна, подавшись лицом к самому стеклу. Не помню, что еще она говорила: я не слушала и не отвечала.

Наконец мать сказала, что я должна спуститься к ней в гостиную; если не явлюсь через двадцать минут, она пришлет за мной Эллис. Затем она удалилась.

Я смотрела в окно. В лодке на реке какой-то человек бил кувалдой по железному листу. Его рука поднималась и падала, поднималась и падала. Из-под бойка брызгали искры, но звук удара на секунду запаздывал: кувалда успевала вновь взлететь, прежде чем доносился глухой металлический стук.

Я насчитала тридцать ударов и пошла к матери.

Она ничего больше мне не сказала, но я заметила, что она цепко оглядывает меня в поисках признаков нервной слабости, и постаралась таковых не выказать. Позже я читала ей «Крошку Доррит», очень ровным голосом, а сейчас, притушив лампу, вожу пером по бумаге столь осторожно (даже хлорал не лишает меня осторожности), что мать ничего не услышит, если вдруг подкрадется и приникнет ухом к двери. На случай если она вздумает опуститься на колени и посмотреть в замочную скважину, я заткнула последнюю тряпицей.

Цветы апельсина стоят передо мной. В спертом воздухе комнаты висит густой аромат, от которого кружится голова.

23 ноября 1874 г.

Я снова посетила читальный зал Ассоциации спиритов, чтобы еще раз просмотреть судебные репортажи по делу Селины, изучить жутковатый портрет Питера Квика и постоять у шкафа со слепками. Разумеется, на полках в нем ничего не изменилось: восковые и гипсовые конечности лежали на прежних местах, покрытые слоем непотревоженной пыли.

Когда я стояла, разглядывая слепки, ко мне подошел мистер Хизер. Сегодня он был в турецких туфлях и с цветком в петлице. Они с мисс Кислингбери не сомневались, что я еще вернусь, сказал мистер Хизер.

– И вот вы здесь, чему я очень рад. – Он всмотрелся в мое лицо. – Но что с вами? Отчего у вас такой сумрачный вид? Понятное дело, наши экспонаты повергли вас в задумчивость. Так и должно быть. Только, глядя на них, вы должны не хмуриться, мисс Прайер, а улыбаться.

Тогда я улыбнулась, он улыбнулся тоже, и взгляд у него стал яснее и добрее прежнего. Других читателей там не было, и мы проговорили почти час. Среди прочего я спросила, давно ли он стал спиритом – и почему.

– Первым к движению примкнул мой брат, – ответил мистер Хизер. – Я считал его страшно легковерным малым, не понимая, как можно серьезно относиться к подобной чепухе. Брат утверждал, что видит отца и мать, наблюдающих с небес за каждым нашим шагом. Ничего ужаснее я и вообразить не мог!

Я спросила, что же произвело в нем перемену, и он после некоторого колебания ответил: смерть брата. Я тотчас выразила соболезнование, но мистер Хизер потряс головой и почти рассмеялся.

– Нет-нет, слова соболезнования решительно неуместны, во всяком случае здесь. Ибо через месяц после своей кончины брат пришел ко мне, пришел и обнял. Он был для меня таким же реальным, как вы сейчас; выглядел бодрее и здоровее, чем при жизни, никаких следов тяжелой болезни, сведшей его в могилу. Он призвал меня поверить, однако я упорно отрицал истинность происшедшего и предпочитал считать приход брата галлюцинацией. Потом мне были разные видения и знаки, но я и им находил объяснения, меня устраивающие. Просто поразительно, как упрямый человек способен найти удобное объяснение любым вещам! Но в конце концов я прозрел истину. И теперь брат – мой самый дорогой друг.

– И вы постоянно чувствуете присутствие духов вокруг? – спросила я.