Одевшись, я обычно спускаюсь к миссис Бринк, и мы с ней около часа сидим в гостиной, либо же она везет меня в какой-нибудь магазин или на прогулку в парк Хрустального дворца. Иногда приходят ее подруги, чтобы вместе с нами устроить темный круг. При виде меня они восклицают: «Ах, да вы совсем юная! Даже моложе моей дочери!» Но после сеанса берут меня за руку и восхищенно качают головой. Миссис Бринк рассказала всем своим знакомым, что поселила меня в своем доме и что я настоящий феномен, – впрочем, думаю, она о многих медиумах так отзывалась. Дамы говорят: «Мисс Доус, посмотрите, нет ли сейчас возле меня какого-нибудь духа. И коли есть, спросите у него, пожалуйста, нет ли весточки для меня». Я уже 5 лет занимаюсь подобными вещами, и они не составляют для меня ни малейшего труда. Но сейчас я проделываю все в своем красивом платье, в роскошной гостиной богатого дома, и дамы обмирают от восторга. Я слышу, как они шепчут миссис Бринк: «Ах, Марджери, какой у нее поразительный дар! Не привезете ли ее ко мне? Не разрешите ли ей провести темный круг у меня на званом вечере?»

Однако миссис Бринк заявляет, что ни в коем случае не позволит мне тратить свой дар на дурацких светских сборищах. Я не раз говорила, что должна использовать свои способности для помощи и другим людям, не только ей одной, ведь именно для этого они мне и даны. Но миссис Бринк всегда отвечает: «Разумеется, я это понимаю. Я предоставлю вам такую возможность в свое время. Просто сейчас не хочу ни на шаг отпускать вас. Вы сочтете меня очень эгоистичной, если я еще немного подержу вас при себе?»

Поэтому все ее подруги наведываются только днем и никогда – вечером. Вечера миссис Бринк оставляет для наших с ней сеансов за закрытыми дверями. Лишь изредка, если я сильно утомлюсь, она вызывает Рут и велит принести вина и печенья.

28 октября 1874 г.

Ездила в Миллбанк. С последнего моего посещения прошла всего неделя, но атмосфера тюрьмы переменилась, словно вместе с погодой, и стала еще мрачнее и тяжелее прежнего. Башни кажутся выше и шире, чем раньше, а окна – меньше. Даже запахи изменились: над дворами стелется запах сырого тумана, печного дыма и болотной осоки, а в корпусе к уже знакомой вони отхожих ведер, сальных волос, немытых тел и нечищеных зубов добавился мерзкий запах газа, ржавчины и болезни. В коридорах теперь стоят пышущие жаром черные обогреватели, отчего там духота просто невыносимая. Однако в камерах по-прежнему настолько холодно и промозгло, что стены потеют и известь кладки превращается в нечто вроде створоженного молока, оставляющего на платьях у женщин белые пятна. Как следствие, повсюду кашель, несчастные, страдальческие лица, зябко дрожащие плечи.

Еще в здании непривычно темно. Лампы зажигают уже в четыре пополудни, и теперь тюрьма – с высокими узкими окнами, чернеющими на фоне неба, с лужицами неверного газового света на усыпанном песком плитчатом полу, с пасмурными камерами, где женщины горбятся над своим шитьем или корзинками с паклей, похожие на гоблинов, – теперь тюрьма кажется еще более древней и страшной. Даже надзирательницы несколько преобразились под влиянием нового мрака. Они ходят по коридорам более тихой поступью, их лица и руки кажутся желтыми в газовом свете, а черные накидки поверх форменных платьев напоминают плащи призраков.

Сегодня меня отвели в комнату свиданий, где женщины встречаются с мужьями, детьми и родственниками. Пожалуй, самое тоскливое место из всех виденных здесь мною. Оно называется комнатой, но больше смахивает на сарай для скота, ибо состоит из похожих на стойла тесных закрытых кабинок, которые тянутся в ряд по обеим сторонам узкого прохода. Когда к арестантке приходит посетитель, надзирательница приводит ее в одно из таких стойл и переворачивает песочные часы, прикрепленные к стенке над головой. На уровне лица находится зарешеченное окошко, прямо напротив которого, по другую сторону прохода, размещается точно такое же окошко, только забранное проволочной сеткой, а не решеткой. Там кабинка для посетителя, тоже с песочными часами, которые переворачивают одновременно с часами арестантки.

Проход между рядами кабинок шириной футов семь, и по нему постоянно расхаживает взад-вперед надзирательница, бдительно следящая, чтобы ничего через него не передавалось. Чтобы слышать друг друга, арестантке и посетителю приходится повышать голос, а потому временами там стоит изрядный шум. В иные разы женщина вынуждена чуть ли не кричать, таким образом оповещая всех вокруг о своих частных делах. Песок в часах течет пятнадцать минут, по прошествии которых посетитель покидает тюрьму, а заключенная возвращается в камеру.

Узница Миллбанка имеет право на четыре таких свидания в год.

– Что же, им совсем нельзя подойти к своим близким? – спросила я сопровождавшую меня матрону, когда мы шли по проходу между кабинками. – Ни мужа обнять, ни дитя приласкать?

Матрона – сегодня не мисс Ридли, а светловолосая молодая женщина по имени мисс Годфри – покачала головой.