Читаем Ближе к истине полностью

Уже перед смертью Сафрон узнает, что спас жизнь самому князю, который рубился рядом в одежде простого воина. «Так вот, значит, кого я спас! — думает он. — То сам Дмитрий Иваныч… Благодарю тебя, Боже, что Ты сподобил меня на сей подвиг. После такого дела и умирать не страшно. Я спас его, а он спасет Русь нашу матушку от злого ворога, а значит и жену мою Дарьюшку, и чадушко мое спасет такоже…»

Настоящими бриллиантами сверкают в рассказе старинные полузабытые или совсем забытые великолепные, объемные, благозвучные слова: Отчина, самовидец, поминок, длань, могутный, речеть, ланиты… Поистине золотая россыпь настоящей русскости на фоне теперешних привнесенных богомерзких «электорат», «киллер», «путана», «спикёр» и пр.

Каким‑то странным образом, так и хочется сказать — Божиим промыслом — рассказ Николаева перекликается с рассказом Валерия Рогова «Звонарь». № 4 за 1995 г.

Этот маленький шедевр посвящен памяти замечательного русского человека, выдающегося писателя, бывшего главного редактора еженедельника «Литературная Россия», безвременно и скоропостижно ушедшего от нас, — Эрнста Ивановича Сафонова.

У Николаева героя зовут Сафрон. У Рогова посвящение Сафонову. Всего‑то созвучие слов. А каковы крепы: оба подвижники русскости, бескорыстия, служения России. И название «Звонарь» — не просто удачная придумка автора, а сам знак судьбы, символ ее обозначеия. Ибо звонарь в соображении народа — не тот, кто еленчит на колокольне, а тот, кто вторгается звуками колокола в душу человека. Будит ее, будоражит, объечняя в людские потоки, которые текут в сторону боли всенародной, сметая всякую погань, с лица земли русской. Когда приходит на нее беда; Или благостный, малиновый звон. Когда на душе покой и благостное отдохновение. А то еще праздничный трезвон. Когда раздается русская душа. Просит разгула, широты, беспечного веселья.

Звонарь Володя, которому уже семьдесят восемь, — слепой от рождения. Он знает лишь одно дело — колокольный звон. Ему подвластны все возможности колокольного звона. Кажется, сама душа колокола. Он исторгает из него тончайшие звуки, роняя в людские души радость благовеста и философские раздумья.

Когда он звонит — в поселке Тульма праздник. Сельчане слушают зачарованно, как слушают симфонию музыкальные гурманы. И прямо‑таки не знают, как будут жить, когда не станет Володи. Его звона, А потому у тульменчан великая забота, как уберечь смертельно больного Володю. Марфа Никитична, соседка, не хочет, чтоб автор пошел к Володе «порасспрашивать» его. «Не надо», — говорит.

«Она, — пишет автор, — и Володе картошку-моркошку выращивает, да капусту со свеклой, да лук — чеснок с помидорами — огурцами. А уж старухи — кто стряпает, кто постирушку осилит. Заботятся о своем слепом звонаре, поддерживают Володю».

Но хочется пообщаться с ним. Хотя сельчане упорно не советуют.

«Болезный он. — Поясняет, вздохнув, Марфа Никитична. — Разбередишь ты его. Да ить он наполовину в наших разговорах непонятливый. И говорит плохо. Больше мычит, тоненько этак. Знамо звоны слушает. Сочиняет их! К каждому празднику особенный».

И все‑таки автор «прорвался» к Володе. Встреча была короткой и нескладной. Володя явно недоволен приходом гостя. И на вопрос пришельца из суетного мира ответил странными словами: «Уходи, господин — барин. Живи своей другой жизнью. Не трожь нас…» В контексте рассказа они звучат потрясающе. Потому что за ними тенью встают другие слова, которые кричит не докричится всему миру изболевшаяся, исстрадавшаяся Россия: «Да уйдите же вы,

лицемерные доброхоты, не мешайте России жить. И тогда вы увидите, как засверкает во Вселенной эта жемчужина Мироздания!»

«Что‑то случилось, — встревоженно понял я и, не раздумывая, спешил к церкви. Там уже толпились. В основном старушки в чистых платочках — белых, черных, цветастых.

Все мы смотрели вверх, на колокольню. Там отец Серафим в допольном, золотого шитья церковном одеянии, Однако простоволосый, держал на руках легонького, белесо-серого звонаря Володю. С бессильно откинутой головы падали, шевелимые ветерком, белоснежные космы, а согбенные ноги провисло тяжелили кирзовые сапоги. Отец Серафим негромким речитативом произносит молитву и низко кланялся на все четыре стороны света».

Не стало звонаря, божьего человека — благовестника и умиротворителя людских душ, бескорыстно дарившего людям крепость духа, тихую радость бытия, мудрое понимание бренности всего земного.

Однажды мне было очень худо: навалилась тоска от безысходности. Одолели глухота и непробиваемость издательств. И тогда я написал письмо Эрнсту Ивановичу Сафонову в «Литературную Россию». Он тут же откликнулся: «Газету, вижу, читаете, а нужно и писать для нее. Успехов, здоровья, семейного благополучия»;

Я воспользовался его приглашением, послал ему свой рассказ.

Рассказ понравился. Готовился к печати. Но… Опять что‑то помешало. Но хотя рассказ и не был напечатан, само одобрение, участливое слово душевного человека явилось как бы глотком кислорода. Прибавило силы, чтобы не пасть духом, идти дальше, бороться и выстоять.