Читаем Ближе к истине полностью

В качестве эпиграфа на первой странице взяты слова И. С. Тургенева: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык».

Звучит как молитва. И как молитва, Слово было и остается единственным нержавеющим и неустаревающим оружием, которым тысячи лет защищали и защищают русские люди многострадальную Русь. Просторы ее, богатства ее всегда притягивали и притягивают алчные взоры «доброхотов» всех мастей и оттенков. Особенно тех, кто, спустился с Сионских высот на ее ненаглядные земли. Из сионистов они спешно перелицовываются в россеистов, лицемерно изображая из себя русских, более чем сами русские. Тайком и в открытую (в наглую) подтачивая, словно, могильные черви основы и корни российские.

Вот в этих условиях и возник в сердце России истинно русский журнал, как обитель всего русского, уже в который раз распечатав арсенал нержавеющего и неустаревающего оружия — коим было и есть и всегда будет русское Слово.

Трудно складывается судьба журнала, как и всего русского в теперешней России — Главный редактор журнала Александр Александрович Апасов пишет в своем обращении к читателям в № 1 за 1996 г. «…нашу работу с полным правом можно приравнять к боовой обстановке, где год идет за два».

Печально, но факт, — русскому слову приходится пробиваться сквозь мусорные завалы иностранщины и демагогию доморощенных оккупантов.

Приглашая меня на вечер, постоянный ведущий, председатель Творческого объединения прозаиков Москвы, писатель Валерий Рогов сказал мне с грустной иронией, когда я спросил, где проходят «Русские вечера»: «В библиотеке им. Н. А. Некрасова, на Большой Бронной, 20, В центре оккупированной Москвы».

Признаюсь, мне стало не по себе от этой его шутки. В которой, однако, заключена горькая и грозная правда. Дожили!..

В самом деле, продираясь сквозь блеск и нищету Москвы, устаёшь взглядом от обилия иностранных слов. Они острят, они нагло кричат в глаза, и самые главные из них горят иа господствующих высотах зданий «адидас», «сони», Мальборо» вперемешку с огромными портретами руковожатных Ельцина и Лужкова. На них подгладывает из‑за рамки хитрое полулицо Явлинского. Вот они, сотворители липового блеска и всеобщей реальной нищеты России. Нищие и попрошайки почти на каждом шагу. Они — лицо теперешней столицы. Явление ельцинско — гайдаровско — явлинсковской эпохи.

А на «Вечере» слово держит А. А. Апасов. Рассказывает, как они начинали, как им трудно приходится. Ему не очень хочется об этом говорить. Всем сейчас трудно. Но читатель должен знать и это. Вдруг глаза его загораются:

— … Но зато вы посмотрите, кто с нами! Взгляните на вторую обложку страницы! Наряду с известными на весь мир именами здесь просто известные и мало известные. Думаю, что читатель с удовольствием воспримет произведения Ивана Лукаша «Ветер Карпат», Сергея Николаева «Ладанка», Валерия Рогова «Звонарь»… В них русский дух, в них Русью пахнет…

Некоторых он представляет чтением небольших отрывков или отдельных абзацев, а то и вовсе фразой, в которой действительно бьется живая яркая мысль. Созвучная с нашей действительностью. О некоторых рассказывает с подъемом. Впечатление складывается хорошее. Я ухожу с «Вечера» с добрым чувством единения и веры в то, что русское Слово спасет Россию, что оно снова, уже в который раз! пробилось чистым родником в центре земли российской. Что не все еще потеряно. И потом эта вера подтвердилась, когда я вчитался в страницы «Бежина луга». Я увез с «Вечера» целую подборку журнала.

Читаю, а некоторые вещи перечитываю, и во мне возгорается с новой силой чувство Родины. Хочется поделиться некоторыми впечатлениями.

Рассказ Сергея Николаева «Ладанка». № 1 за 1996 г.

О судьбе русского воина, смертельно раненного в Куликовской битве. Он умирает и просит другого воина позвать кого‑нибудь из серпуховских, «от полка Владимира Андреевича». Чувствуя, что умирает, он хочет передать жене ладанку (поминок), которую Дарьюшка дала ему, провожая на битву. Напутствуя его, она сказала:

— Сафронушка! Князь мой любезный! Сокол мой ненаглядный! Души в тебе не чаю… Христом Богом молю, вернись домой живым…

И хотя так же не терпелось высказать всю свою зело великую лепоту, Сафрон токмо поцеловал Дарьюшку троекратно и, отслонившись, хотел уже проститься, дабы не терзать душу, но тут жена потянула к. нему ладонь и, разжав ее, молвила едва слышно:

— Прими, Сафронушка, мой поминок. Пусть скажет он тебе, когда надо, наиглавнейшие мои мысли…»

Теперь, умирая, он хочет вернуть ей ладанку, а с нею желудь — свой поминок. Она догадается, что следует сделать. Посадить дуб на месте сгоревшего.

«Дуб тот стоит и поныне, — пишет автор. — Бывая в родном городе, я часто прихожу к нему и подолгу сижу в тени развесистых ветвей».