Читаем Ближе к истине полностью

Я все пытался понять, откуда у него такая преданность этим несчастным? Ведь были, и сейчас имеются, другие возможности приложения своих незаурядных способностей. Однако!.. Что-то намертво держит его здесь. Может, в детстве следует искать?

Работать здесь могут только те, кто способен, более других, на жалость, сострадание. У кого природная доброта и особое понимание этой всечеловеческой скорби. У кого душа болит при виде этих несчастных. Об этом слышишь от санитарочек, врачей и специалистов. Правда, здесь и льготы солидные. Доплаты за вредность, почти двойной отпуск, сокращенный возраст для выхода на пенсию. Все это весомо в нашей жизни. Но… Еще что-то! Это «еще что-то» долго не давалось мне, пока мы не съездили с Виктором Григорьевичем на его «малую» родину, в поселок Заречный Выселковского района, что в десяти километрах от Березанской. По имени которой… Да, да! Той самой знаменитой «Березанки», которую знает всякий, кто водит слишком тесную дружбу с «зеленым змием».

Была дождливая погода, на улицах грязь, и Виктор Григорьевич сожалел, что мы не сможем пройтись по улицам поселка, где прошло его босоногое детство. Смотрели из машины. Я заметил, как Виктор Григорьевич весь подтянулся, засветился глазами. «Это главная улица. В хорошую погоду, особенно летом, она чистенькая, зеленая!.. Вот в этом доме жила девочка Наташа, одноклассница. Мы

с ней ходили в школу за два километра от поселка. Вот по этой улочке спускались с ребятами к речке, на рыбалку…»

Я понимаю его — нет ничего милее и отраднее, чем посетить родные «пенаты». Особенно уже в возрасте, когда поднакопилась жизненная усталость.

«Вот здесь, — продолжает он, — мы однажды залезли в чужой сад. И нас крепко погоняли. А там был клуб. Тьм вон, на той площадке, мы играли. С нами ребятки из лечебницы. Мы их не прогоняли от себя. Мы знали, когда кому из них и как бывает плохо. И держали «ушки на макушке»: как чуть, бежим к лечебнице, кричим сестричкам: «Коле сейчас плохо станет!» Мы уже знали признаки начала припадка, — Виктор Григорьевич помолчал грустно, потом улыбнулся светло. — Больные дети были стрижены под ноль. И мы стриглись наголо, чтоб походить на больных и бесплатно попасть в кинушку. Раз по двадцать смотрели одно и то же кино. Но, бывало, видим — сейчас Сашу или Машу накроет падучая, кричим сестренкам, которые тут же: «Сестренка! Сестренка!..» Тут и выдаем себя. Нас за ушко да на солнышко из клуба…»

Вспомнил, как вечерами, после работы, мама Лидия Гавриловна рассказывала отцу, что и как было на работе. Работала она, и сейчас работает, старшей медсестрой отделения. А папа, Григорий Никитович, тут же кассиром. Она рассказывает, а дети слушают. Потом и сами рассказывают, как Саше или Маше стало плохо в клубе во время сеанса.

Так вот и происходил «обмен опытом».

Я представляю себе, в каких сострадательных тонах проходили эти семейные разговоры. Может, за ужином это было, может, в сумерки на крылечке. У простых добрых людей — простые добрые разговоры.

Лидия Гавриловна небольшого роста, кругленькая. Седые волосы собраны на затылке, лицо доброе, и вся она воплощение участия. Но в серых глазах просматривается волевой характер.

Виктор Григорьевич шутит: «Вся в меня!» Они с матерью и в самом деле сильно похожи Впрочем, он и на отца здорово походит. Мне даже кажется, что и сами родители — Лидия Гавриловна и Григорий Никитович похожи друг на друга. Говорят же, что супруги, прожившие долго в согласии, с годами становятся похожими друг на друга.

Мы стояли с Виктором Григорьевичем под окнами его