Читаем Ближе к истине полностью

Донской казак, сын станичного атамана, участник Крымской кампании, атаман Бахмутских соляных промыслов стал во главе беглых людей. В бою на реке Айдере близ городка Закотного повстанцев крепко побили. Булавин с несколькими верными приближенными бежал в Запорожскую Сечь. Оттуда— на Хопер. С Хопра он писал «прелестные письма», гам был избран войсковым атаманом, оттуда пошел походом на Дмитриевск и Царицын. Взял Черкасск. Неудачно попытался захватить Азов. Потерпел поражение под местечком Тор и в урочище Кривая Лука на Северском Донце. Наконец, внутренний заговор, предательство и смерть.

Его казнили, но очаги восстания еще долго тлели по великой России: Украина, Волга, Кубань. Остатки повстанцев эмигрировали в Турцию. Огтуда, уже в советское время, потомки булавинцев переселились в Россию, в Ставропольский край.

Это была великая смута, вызванная неправедными деяниями властей. И это было более двух с половиной веков

назад. Но как автору удалось так достоверно изобразить это событие? Диву даешься. Будто он сам был участником. Язык, детали быта, обычаи, характеры. И жуткий конец. Пытки на дыбе Ильи Зерщикова.

«Илья покачнулся, хотел сам разоблачиться, но палачи не дали. Начали не снимать, а прямо-таки по — собачьи рвать с него кафтан, рубаху, сапоги сафьяновые, атаманские. И штаны сдернули, повалив на каменный плитчатый пол. А дьяк тем временем обмакнул обгрызанное гусиное перо в чернила, сваренные из дубовых яблочков, и вывел на раскатанном по столу бумажном свитке:

Пыточная на вора и цареотступника Илюшку.

Зерщикова».

И чуть ниже:

«Правда первая, дословная или доподлинная, которая не есть правда».

Потом:

«Правда вторая, подлинная, на дыбе и колесе, в которой есть ложь».

И наконец:

«Третья правда. Правда — истина подноготная».

Палач схватил Илью за ногу и тотчас огненная, нестерпимая боль прострелила ногу насквозь, от ногтя до бедра, завязала смертным узлом внутренности. А на огненно — белых клещах он, словно в бреду, увидел прикипевший ноготь, похожий на пожелтевшую кожуру с кабачкового семечка».

Два года полыхало пламя восстания по России. Против тех, кто «неправду делал».

Удивительно, как злободневно звучат эти слова в наше время. Вся страна встала на дыбы против тех, кто «неправду делает». Даже лояльное к властям телевидение половину, если не больше, эфирного времени в новостях чуть не караул уже кричит по поводу обвального распада эко-' номики. А наши «неправдисты» слушают и продолжают свое гнусное дело. А мы терпим и молчим, и глотаем горькие пилюли уже не штуками, а пригоршнями.

По телевизору на втором плане невинных телезаставок уже реет крыльями Люцифер. Гений зла. Над нами уже не просто неправду делают, а откровенно уничтожают морально и физически. Надо же ухитриться из Жемчужины России — Кубани сделать дотационный край. Разрушено, разорено, разворовано то, что создавалось земледельцами десятилетиями.

По местному телевидению прошел показ фильма, отснятого во время поездки по краю губернатора края Н. И, Кондратенко. Вот бы показать его по центральному телевидению. Вот бы продемонстрировать его перед Думой и Советом Федерации. Пусть полюбуются демократы — реформаторы на свои «реформы». Какую неправду сотворили они на земле, которая вспоила их и вскормила.

Перед кончиной, словно предваряя этот фильм, А. Д. Знаменский разразился в «Литературной Кубани» огромной статьей. Это уже не крик и даже не вопль изболевшегося человека. Это уже набат.

Статья называется «Слово и мысль в резервации, или Монолог в наморднике». В ней на конкретных примерах он показывает судьбы писательские. В том числе и свою. О том, как писалось во времена оны, и как пишется сейчас. В условиях тотальной откровенной цензуры й теперь, в условиях скрытой, еще более жестокой, цензуры. Когда тебя молча лишают возможности издаваться. «…Мы пережили труднейшие времена культа и застоя, но тогда ОСТАВАЛАСЬ НАДЕЖДА и был внутренний смысл писательского подвига. Сейчас же наступило более темное безвременье, когда наряду со всеобщим развалом и всеобщей деградацией общества ПИСАТЕЛЬСТВО, КАК ПРОФЕССИЯ, упразднено, возможно, без возврата».

В приведенной цитате полностью сохранен стиль автора. И даже выделения прописью.

Эти же слова, только в иной интерпретации я слышал от него во время завтрака в библиотеке Пушкина, когда у нас работал выездной Секретариат Союза писателей России. Он тогда сказал: «Профессия писателя изжила себя».

Не могу с этим согласиться. Да и вряд ли кто согласится. Ибо литература была, есть и всегда будет, как сказал великий предок, «Летописью временных лет». Это не нами придумано и не на нас кончится. Да и сам Анатолий Дмитриевич не собирался покинуть профессию писателя.