Читаем Ближе к истине полностью

— …А того ты не мог не знать, что Касатов заколотил гвоздями дом, а в нем остались трое малолетних детишков: одному два года, другому неполный год, а третья, новорожденная, еще в зыбке!.. Только через две недели людям довелось обнаружить в заколоченном доме мертвых дегишков. У маленькой, что в зыбке была, ягодички обглоданы до костей… Это, видишь ли, брательники ее есть шибко захотели. И обглодали младенчика… Это —

что? Это как раз и называется заботой о трудящемся человеке?

Лоскутин долго молчал, в упор всматриваясь в лицо Залогину, в самые его глаза.

Залогин выдержал взгляд и спросил:

— При чем же тут Советская власть?

— Теперь ни при чем. После того, как повесили мы Касатова на осине вниз головой. Как Иуду — христопродавца».

Страшный монолог. В нем, как в капле воды, отражена суть братоубийственной бойни, учиненной на просторах России. Кто же они, эти «гении» нового миропорядка, которые все это учинили?

Этот монолог двух смертельно враждебных людей происходит у гроба только что убиенного отца Ерферия. Его убили люди Залогина. А не пройдет и получаса, как и сам Ерферий будет убит. Туг же, своими же. За то что помешал насиловать девку в омшанике. Так-то вот! Свара катится по всей России вроде бы по высокому идейному делу, а на самом деле убивают друг друга за горсть зерна, за минутное плотское наслаждение. Такая вот происходит перелицовка борьбы за высокие идеалы. Буря, которую «раскочегарили» в верхах из идейных соображений, отозвалась внизу обыкновенным мародерством и садизмом, подняв со дна российского общества смердящую муть.

Мне кажется, к концу жизни Залогин (фамилия-то какая! Как бы проецируется на судьбу этого человека как заложника собственных туманных убеждений) понимает, что прожил жизнь в борьбе за… Теперь он и сам не знает, за что. Он знает одно, ему хочется уйти от этой грязной кутерьмы, забыться. Но где такое место?! И он не находит ничего лучше, как удалиться на старую заимку Лоскутных, где судьба убрала с его пуги Ерферия Лоскутина, а его, словно в наказание, помиловала и повела дальше, чтоб он воочию убедился, куда завела тщеславная, неправедная жизнь. Он пришел к разбитому корыту. Как та старуха в сказке Пушкина, которая хотела иметь все и осталась из-за своей неправедности при «своих интересах». Он нашел на заимке трухлявую хату, замшелую старуху, которой «никак не меньше сотни». И кровавое былое. Вот и все, что осталось от судьбы. А в остальном обман, мираж. Разбитое корыто.

Четвертое произведение Валерия Шатыгина, которое я сумел найти и прочитать, — это роман «Черные птицы». Роман небольшой, но речь в нем о самом значительном в человеке — о чести и совести. О том, что довелось нам пережить в сталинские времена, когда подавлялось с невероятной жестокостью малейшее свободомыслие, малейшее проявление совести и чести; когда костоломная машина террора работала на полную мощность. Причем автор не ограничился показом всех подлостей, творимых в условиях тотальной слежки друг за другом, а проник, мне кажется, в сверхглубины человеческой психологии, которую, оказывается, можно формировать элементарным нагнетанием страха. Такова в идеологической своей зашоренности Анна Изоговна — обугленный нравственно потомок цареубийцы. Она предает не под пытками, не выгоды ради и даже не случайно — по глупости или наивности — она предает по убеждению. Как идейная наследница отца и деда. Попутно решает элементарные шкурные интересы — утверждается на элитарном уровне в обществе и мстит нелюбимому мужу. Делает это с завидной решительностью и напором. Без угрызений совести. Даже когда ее разоблачает собственная дочь, она нисколько не смущается. Она без тени сомнения отправляет в небытие Верещагина и Поветьева; у нее под ногами вьется, словно пыльный завиток, Шелухин. Этот образчик семечной шелухи, которая, как и выеденное яйцо, хоть и тверденькая, но ничего собой существенного не представляет. Такой «шелухи» в народе уйма. Особенно это видно теперь, когда появилась у людей возможность проявлять себя. Ее, эту «шелуху», ни метлой не смести, ни лопатой не выгрести. Это люди, которые умеют держаться на плаву при любой буре. Конъюнктурщики, перевертыши. Весьма энергичный народ, расчетливый. При случае могут и шефа подсидеть, и друга предать. Но им не очень хочется вроде. А может, лень. А может, даже и ни к чему — им и в шелухе хорошо. Незаметно, никому не завидно, да и надежнее в общей массе.

Роман оставляет в душе горький осадок сознанием того, что да — мы такие. Внутренне «захламленные», заидеологизированные. Мы настолько дистанцировались от живого человека, воздвигнув над собой идею, что и себя уважать перестали. Между тем, что есть идея без человека? Если завтра не станет на Земле людей, то зачем идеи? Мы так увлеклись идеей материализма, что саму материю пе

рестали замечать. Мы душим один одного, топчем, унижаем и уничтожаем ради какого-то коммунизма, которого никто никогда и в глаза-то не видел и не знает, что это такое. А вот поди ж ты — в пасть этой особы брошены десятки миллионов жизней.