– Ах, как я хочу его увидеть, показать ему мою родину! Мое измученное сердце хочет встречи с ним. И я давно взял бы его к себе, если бы… Впрочем, оставим эти объяснения. Теперь я, как никогда раньше, хотел бы иметь возле себя сына и не оставляю надежды, что небо сжалится надо мной. Надеюсь, что из него вырос достойный человек, ведь он был отдан в хорошие руки и получил прекрасное образование. Наверное, ему недоставало родительской любви. Все-таки, несмотря на искреннюю к нему привязанность, старый Брассар не отец. Вы меня понимаете, капеллан: молодой человек вырос без отца и матери. Я боюсь, что это сказалось на нем. Но он еще очень молод, и, может быть, мне удастся исправить свою вину.

– Значит, вы, доктор Гаген, любите молодого Брассара?

– Как вы можете об этом еще спрашивать, капеллан? Было бы противоестественно, если бы отец не любил своего сына. И я сознаюсь вам, что надежда на сына – единственная светлая точка на моем мрачном жизненном горизонте, и небо будет слишком жестоко, если лишит меня этой последней надежды. Кстати, вы не знаете, куда пропал Леон, после того как дурно и необдуманно поступил с названным отцом?

Филибер пожал плечами.

– Нет, к сожалению, – тихо сказал он и добавил уже громче, меняя тему разговора: – Доктору Гагену известно, что я был духовником Камиллы фон Франкен. Старинная привязанность влечет меня к ней, теперь уже графине Варбург, и когда мое желание исполнится, я скоро буду иметь честь видеть вашу светлость уже как капеллан замка.

При последних словах Гаген, поняв, куда клонит Филибер, встал, словно хотел разом обрубить неприятный для него разговор. Филибер тоже встал.

– Оставим это, капеллан, – сказал Гаген безразличным тоном.

– Разве нет никакой надежды на примирение? – вкрадчиво спросил тот.

Гаген словно и не слышал его вопроса.

– Вы едете в Варбург, чтобы занять там место капеллана, как я понял, но будет лучше, если вы не станете распространяться о нашей встрече, – сказал он. – Что же до остального, то не мне судить о ваших помыслах и поступках.

– Но я был бы очень счастлив, если бы мне удалось, ваша светлость, способствовать вашему сближению с Камиллой. Наверное, так было бы…

– Извините, господин капеллан, – перебил его Гаген, – но мне еще надо посетить одного больного. Каждый, сами понимаете, служит Богу по-своему. И я бы желал, чтобы вы, при исполнении ваших обязанностей, были так же душевно удовлетворены, как и я.

Гаген поклонился капеллану.

Филибер простился и ушел вполне довольный. Он узнал то, что хотел узнать: принц Аналеско не имел ни малейшего желания сблизиться с Камиллой и, следовательно, не будет его соперником в притязаниях на бледную графиню.

ХII. ПОЖАР В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

Доктор Вильм вечером возвратился из Варбурга, где официально сообщил хозяйке замка, что переданная в заведение мнимая графиня совершенно здорова.

Побывал он по пути и у доктора Феттера, но все старания Вильма убедить последнего в том, что диагноз в отношении Лили поставлен неправильно, не имели ни малейшего успеха.

Возвратившись в больницу, Вильм сейчас же отправился к Лили, чтобы узнать, как она себя чувствует. Потом осмотрел других больных. Все было нормально и в надлежащем порядке. Даже в тех палатах, которые были поручены надзору Доры Вальдбергер, ничто не могло дать повода к неудовольствию.

Сама же Дора в это время разносила больным ужин. Когда Вильм оказался рядом с ней, она сделала вид, что не замечает его.

Завершив обход, доктор Вильм переговорил с инспектором и, убедившись, что в его отсутствие не произошло ничего особенного, отправился отдыхать к себе в комнату, поскольку было довольно поздно.

В заведении зажгли лампы, но из экономии светили они вполнакала, и большая часть больничного коридора была едва освещена.

Директор ночью в больницу никогда не приходил. Доктор тоже в позднее время появлялся здесь только в исключительных случаях, когда с кем-то из больных случались припадки. Наблюдать же за порядком в это время входило в обязанности инспектора, для чего он обычно в десять часов вечера делал обход дома, а потом уходил к себе до следующего обхода, который начинался в шесть утра. Ну, а в этот глухой ночной промежуток в больнице оставались только надзиратели и сиделки.

Женское отделение было полностью отделено от мужского. Каждое из них занимало по два флигеля в два этажа, и на ночь в каждом флигеле находилось по надзирателю или сиделке, так что фактически в это время суток за всей больницей присматривали только четыре человека. Но и эти четверо, как правило, около полуночи засыпали где-нибудь в укромном уголке – все равно им в течение ночи совершенно нечего было делать, поскольку буйные на ночь обычно привязывались к кроватям, а остальные больные не требовали пристального надзора.

В ту ночь во флигеле, где была комната Лили, дежурила Мария Биберштейн, в другом же – Дора Вальдбергер.

Мария Биберштейн заснула вскоре после обхода инспектора. На мужской половине надзиратели не замедлили последовать ее примеру.