— Что значит — «Муся, слушаю»? Я же чувствую, что-то не так. Что вчера с тобой произошло? Отвечай мне, пожалуйста, честно.

— Ничего не случилось, я просто…

— Котя, ты кого обманывать решил? Меня? Ведь сначала было хорошо?

— Сначала было.

— И?

— Борька у тебя отличный.

— Да, отличный. И?

— Папа смешной.

— И? Давай уже, рожай.

— Мама молчаливая.

— Да, я характером в папу. Да, красотой в маму. Ты долго будешь увиливать? А? Ты когда целовался, у тебя в одну секунду губы стали деревянные. Я уснуть не могла, ночью тебе позвонила, но Наталья Андреевна сказала, что ты спишь.

— Ночью?! Это даже интересно.

— Неужели не сказала?

— Не сказала.

— Не любит она меня. Ты, кстати, ей журнал отдал?

— Нет ещё. Сейчас договорим, и передам.

— Как мы будем с ней, не понимаю…

— Я тоже многого не понимаю.

— С этого места поподробнее, пожалуйста.

— Слушай, Муся, ну кончай. Ну правда, это не из-за тебя. И не из-за твоих родителей. То есть из-за них, но не совсем.

— То есть?

— То есть после разговора с Виктором Егоровичем я задумался.

— Та-а-ак. И о чём же мы думали?

— О том, что он во многом он прав.

— И какая она, эта правда? Что я вся такая из себя, мне то подавай и это? Котя, ты чего, совсем того? Я же сказала вчера — мне много не нужно.

— Муся, тебе нужно много. Просто ты сама не замечаешь.

— Да что ты знаешь о людях, Ноговицын? Ты книжный червячок, грызёшь в обложке дырочку и смотришь…

— Спасибо, Муся.

— Ты меня не так понял.

— А по-моему, так. Извини, я должен телефон освободить.

— Ну конечно, ты же в телефонной будке, там очередь, тебе в окно стучат.

— Всё, Муся, прости, не могу.

Я рассердился. Не столько на Мусю (ничего особенно обидного она мне не сказала), сколько на себя самого. Это было классовое чувство — острое, как в презираемых со школы книгах, от романа Чернышевского «Что делать» до повести Горького «Мать». Мне не должна была понравиться торговая квартира Мусиного папочки; понравилась. Я должен был испытывать презрение к холёному начальству; не испытывал. Но главное было в другом. Я не имел ни малейшего права стыдиться нашей с мамой нищеты. И, однако, стыдился. И это было настоящее предательство и подлость.

Я попытался снова приступить к работе, даже отыскал какую-то ничтожную ошибку в описании «Вопросов философии», но сосредоточиться уже не смог. Вернулся к себе, стал бессмысленно смотреть в окно. Мальчишки во дворе играли в банку. В центре детской площадки лежал невшибенный кирпич, двойного размера (стащили со стройки). На кирпиче — консервная банка, судя по всему, из-под сгущёнки. Игроки в домашних тренировочных штанах и драных кедах вставали в раскоряку, изгибались — и швыряли палки из обломков клюшек; если попадали, получали право сделать шаг вперёд; промазав, не двигались с места.

— Мам, а мам? — крикнул я.

— Да, сы́ночка. — Мама вошла виновато; она ждала вопроса о ночном звонке.

— Тебе там Муся журналы попросила передать.

— Какие журналы?

— Про моду, там какие-то выкройки есть. Погоди минутку, я достану.

Мама со священным трепетом взяла разноцветную пачку журналов, как дьякон принимает кадило из рук настоятеля. Присела на мою кровать, перелистала. Долго изучала снимки с худощавыми моделями; развернула выкройки, поводила пальцем по заумным чертежам, напоминающим астрономические карты. Вдруг произнесла задумчиво и ни к кому не обращаясь:

— Смотри-ка, моды возвращаются…

И вдруг замерла, уставившись в точку. Я знал это состояние; ничего страшнее в детстве я не видел. Когда я приносил из школы двойку, мама вспыхивала, тут же мертвенно бледнела, безвольно садилась на стул и бессмысленно смотрела в пустоту. Глаза и щёки становились мокрыми, солёными; я бросался к ней, пытался целовать — не помогало.

— Мам, ну ты чего?

— Нет-нет. Я ничего, — ответила мне мама, а сама беззвучно плакала, не утирая слёз.

— Ты зачем ревёшь?

— Я не реву, я не реву.

И продолжала плакать.

Я не знал, что мне делать, но, к счастью, снова зазвонил телефон.

— Котя, я тебя люблю. Очень-очень.

И Муся повесила трубку.

5

Мама успокоилась и побежала пылесосить коридор; к часу я покончил с картотекой и туго набил офицерский планшет, подаренный отцом на день рождения. Сунул отксеренное «Новое Средневековье» (Сумалей одолжил на неделю — он был почитателем Бердяева) и молитвенник. Все тексты я знал наизусть, но приятно было раскрывать молитвенник в метро и молиться посреди безбожного пространства, возвышаясь в собственных глазах.

Я уже возился в коридоре, как снова затрезвонил телефон.

Голос был странно знакомый.

— Алё? Это кто?

— Это я. А это — кто?

— А это я.

— Очень приятно, — я ответил насмешливо, но собеседник был катастрофически серьёзен.

— В общем, подъезжай сегодня в три, сгоняю тусу. Кино будем смотреть: вчера мне вернули кассету.

— Чего сгоняю? И какую кассету?

— Тусу, блин горелый, тусу. Мы же договаривались у Сумалея.

— А-а-а, так это ты?

— А кто ещё? — сурово отвечал Никита. — Запоминай: Кутузовский, дом сорок пять. Квартира сто пятнадцать, на десятом. Живём центрее некуда, напротив Бородинской панорамы, через дорогу, так что заблудиться не получится. Только паспорт прихвати, дом на особом режиме.

6