— Мне очень нужен ваш совет.

— Что так? — и отец Илья прихлюпнул чаем.

— Боюсь, что это долгая история.

— Не убили никого? — как-то странно пошутил отец Илья. — Молитву на исход души читать не надо?

— Что вы, честное слово.

— Ну, если долгая история и не убили, то давайте встретимся отдельно. Потому что сейчас я докушаю завтрак и поеду человека отпевать. Далековато, в Монино. Запишите-ка мой телефон, — отец Илья позвякал ложкой и опять осторожно прихлюпнул. Поморщился и всё-таки ещё добавил сахара. — Как ваша фамилия, напомните? Позвоните мне во вторник, посмотрим, что у нас там будет.

Во вторник я набрал продиктованный номер. Раздались простуженные долгие гудки. Ответа не было. Я обождал минуту-две, ещё раз провернул скрипучий диск и вновь не дождался ответа. Пробился только с третьего набора; мне ответили заспанным тоном:

— Да?

— Здравствуйте, отец Илья, я Алексей.

— Очень приятно, Алексей, я вас слушаю, чем я могу быть полезен?

— Вы мне дали номер и велели позвонить во вторник. Сегодня вторник. Я звоню.

— Я велел? Ах, да, наверное. Простите, я неважно что-то себя чувствую сегодня.

— Мне нужно с вами побеседовать… поговорить…

— Да-да, совет… припоминаю. Хорошо, Алексей, приезжайте. Часика в четыре. Или в пять. Найти меня будет непросто, так что запасайтесь терпением…

Священник стал занудливо описывать дорогу. Едете до станции такой-то, там переходите дорогу, слева будут блочные девятиэтажки, за ними рощица, за рощицей бензоколонка, от бензоколонки, только ничего не перепутайте, направо, и ещё четыреста метров, а там…

Под конец отец Илья спросил капризно — и в то же время неожиданно застенчиво:

— Скажите, Алексей, а вам не будет очень трудно… если будет, то не надо… вам не будет трудно привезти мне бутылочку коньяку? Я простужен, у меня давление, мне надо. Предпочтительней грузинского, пять звёздочек, с синей такой этикеткой.

— Хорошо, я привезу, — растерянно ответил я.

— И, если можно, купите газетку с программой. Какой-нибудь «Советский спорт» или, скажем, «Социнду́стрию». И на всякий случай дайте мне ваш номер.

— Вы, батюшка, готовы записать?

— Ага, диктуйте… восемь-восемь-семь-пятнад- цать… а, стало быть, вы в Кунцеве… Я жду.

Но пока я пробивался через алкашей к прилавку, а затем спешил к газетному киоску, что-то в жизни батюшки переменилось. Он неожиданно перезвонил и начал как-то многословно и нечётко бормотать: знаете, Алексей, тут такое дело, вы извините, но сегодня как-то ничего не выйдет, возможно, мне придётся ехать к умирающей, ещё не решено, но вдруг, поэтому давайте попробуем завтра.

— Хорошо, — ответил я, — договорились, завтра значит, завтра. Во сколько?

Назавтра батюшка уехал освящать жилище, в среду он крестил ребёнка на дому, а на службу в воскресенье почему-то не явился. Начало литургии задержали — минут на двадцать или даже полчаса; после небольшой заминки к малому притвору вышел молодой священник и, тяжело волнуясь, начал исповедовать. На вопрос, куда исчез отец Илья, женщина у свечного ящика мне не ответила. Отвела глаза и промолчала.

3

Постепенно я втянулся в переписку; мне наконец-то стало с кем поговорить. Не о бытовом и примитивном, не о любовном и полузапретном, а о том, что затаилось в глубине, и безнадёжно ищет выхода, и не находит. Не всё в записках и развёрнутых посланиях отца Артемия мне было близко, кое-что казалось непонятным и излишним, что-то задевало и царапало, но в целом это было самое оно. Как говорится, то, что доктор прописал.

9 мая 1979 г.

Москва

Здравствуйте, батюшка!

Поздравляю с Днем Победы!

Вот Вы мне пишете, что Церковь — это новая семья, в ней придётся просыпаться в шесть и ночью подтапливать печку. Значит, надо приноравливаться. Но какая же они семья, если я не понимаю их, а они меня? Однажды после целования креста меня остановил один из настоящих, верных. Кряжистый мужчина, низкорослый, с твердокаменной улыбкой и круглой пугачёвской стрижкой. То ли бывший армейский, то ли стареющий школьный учитель. Спрашивает:

«Как спасаешься, брат?»

«Спасаюсь», — говорю, а сам думаю, как бы половчей слинять.

«На, — продолжает он, — почитай на досуге».

И протягивает маленькую самодельную книжицу, в голубой тетрадочной обложке, размером в осьмушку. Послушно беру и в метро раскрываю. Это выдержки из сочинений епископа Игнатия Брянчанинова.

Мамочки родные. Получается, что всё грех! Всё! Самостоятельное думание — грех. Неуважение к властям — грех. Отказ от аскетизма — грех. И любовь, конечно, тоже грех. Кажется, единственное, что не грех, — это смерть. И то не всякая, а только «непостыдная», «по правилам»…

Тем не менее я в Церкви. И никуда из неё не уйду. Помните, я Вам рассказывал про встречу с тем полуюродивым, после которой я поехал к старцу в Лавру, а потом и в Переделкино? Вот Вы можете мне объяснить, это что? Случайно случившийся случай? Или некоторое чудо? Или, говоря по-брянчаниновски, «соблазн»?