Гаршенин на манер весла выставил в разбитое окно косовище. Черненое лезвие рассекло панцирное туловище. Николай Тарасович и Анна высадились парным десантом и теперь гвоздили противника направо и налево. Вырин, держась за дверной поручень, до брызг рубил саперной лопаткой. Строй рассыпался, враги в панике метнулись к обочинам. Тут я увидел широнинцев. Их было всего четверо. Кручина в иссеченной кирасе и мятой пожарной каске, из бедра торчал тонкий дротик, похожий на дрожащую антенну. Танины волосы срослись в кровавые жесткие косицы, рваная точащая рана перечеркнула бледный лоб. Дзюба опустил кайло и прикрылся рукой, как если бы ему в глаза бил ослепительный луч. Озеров отшатнулся, будто увидел запрещенное диво.

– Зачем?! – спустя миг простонал Игорь Валерьевич. – Теперь же все подохнем!

В Таниных глазах читался укор. Она тоже не желала нашего возвращения. Залитые кровью, точно с них содрали кожу, лица Дзюбы и Озерова изобразили отнюдь не радость, а недоуменное отчаяние. Ни на что не надеясь, не осуждая, они готовились ценой своих жизней подарить нам возможность спасения, а мы помешали их плану.

Потом я увидел распростертого Луциса. Он замер в движении, будто полз по-пластунски. Поодаль лежала Светлана, головой в тусклой кровяной луже, похожей на нимб…

Приближались нечеловеческие рев и топот. Казалось, исполненные рыком гортани оседлали обезумевший табун. Возле обочины одинокий воин с железной культей созывал разбежавшихся ватажников. На высокой ноте протяжный крик перешел в пение, лунное, волчье. Хриплый голос завывал о Книге, о пережитом ужасе терпения, о близком избавлении от мук. Импровизация без рифмы и размера, как бабий похоронный плач, летела через лес. И люди возвращались, полные смертной решимости довести начатое до конца…

– Все в автобус! – я очнулся от завораживающей жути. – Приказываю! – затем взвалил на спину Луциса, спотыкаясь, поволок к дверям. Иевлев поднял на руки Светлану. Захлебнувшуюся новым горем Анну почти силой тащил Кручина.

В борта дробно застучали скрежещущие удары. Взревел мотор. Хлопнули вспоротые камеры. Изрешеченный копьями «Лаз» разорвал оцепление и, набирая ход, понесся из леса.

Так навеки и запомнились те стремительные секунды: дорога, трупы, дребезжащий, проседающий автобус. Последние метры мы уже катились на одних ободах, вязнущих в земле…

Сельсовет охранялся небольшой группкой. Они едва успели прикрыть ворота, когда автобус, брызнув осколками лобового стекла, вышиб тяжелые бревенчатые створы, втиснулся корпусом между бревнами частокола и намертво стал, сам превратившись в ворота. Из-под взрывшего землю бампера торчала лишь окровавленная половина туловища в телогрейке, с неестественно вывернутой башкой.

Через минуту двор был снова наш. Этот бой оказался самым коротким. Маленький якут с широким приплюснутым носом ловко уклонился от кайла Дзюбы, нырнул под косу Гаршенина, вскользь прободал пикой ногу Иевлева, но и сам не избежал разящего молота и беззвучно погиб, словно и не почувствовал смерти. Саперная лопатка Вырина крутанула в полете гибельное сальто, хрустко и глубоко впилась в лицо третьего охранника так, что у того прыснул кровью рассеченный глаз. Четвертый попытался бежать, протиснувшись между автобусом и частоколом, застрял и был настигнут беспощадной Анной.

ПЕРЕДЫШКА

Мне помогли вскарабкаться на автобусную крышу. С возвышения я оглядел дорогу, пересекшую, как патронташ, сумрачный луг – погоня давно сменила бег на походную трусцу, малые ватаги просачивались из леса воровской россыпью, но на штурм не торопились.

Враги заняли дальние избы на околице деревни. На лугу запылали костры многочисленных биваков, застучали топоры. Тогда я понял, что объединенное воинство устроило привал, в ближайшие часы ничего не предвидится, и можно спускаться.

Приземлившись, я почувствовал, как хлюпнуло в ботинке натекшей кровью. Боевой азарт постепенно спадал. Под протектором вспыхнули ранее не ощутимые жгучие ушибы. Лоб горел, словно к нему приложили повязку с толченым стеклом.

Иевлев вытащил из ноги длинный осколок обломившегося наконечника якутской пики. Вырин осторожно, чтобы не причинять себе лишней боли, скинул куртку, свитер и футболку. На спине и боках пунцовыми клеймами отпечатались рубли. Дзюба смотрел одним глазом, а второй почти исчез под набрякшей синевой. У Озерова на левой руке вместо пальцев – мизинца и безымяного – шевелились какие-то кожные лохмотья и куриные обглодыши. Когда это с ним произошло, Озеров не заметил. Кручину смазали по челюсти булавой, острые шипы глубоко вспороли щеку и подбородок. Марат Андреевич расплатился за таран сломанным об руль ребром и множественными ссадинами…

Перепачканные кровью, чужой и своей, истерзанные, уставшие, широнинцы приходили в себя. С физической болью возвращалось горькое осознание невосполнимых потерь. Неудавшийся прорыв обошелся нам дорогой ценой. Погибли Сухарев и Луцис, истекли кровью Светлана и Вероника…