Читаем Беззвездное море полностью

Вскрикнув от неожиданности, Саймон видит на пороге молодую женщину с каштановыми волосами, уложенными в локоны и заплетенными в косы вокруг кроличьих ушек из серебряной филиграни. Она в странной вязаной рубашке и в скандально короткой юбке поверх синих брюк, заправленных в высокие сапоги. Глаза у нее сверкают, как у дикого зверя.

– Кто ты такой? – спрашивает девушка, материализовавшаяся из пустоты. Записка зажата в ее руке.

– Я – Саймон, – говорит он. – А вы?

Наклонив голову, она размышляет над его вопросом, кроличьи ушки направлены в сторону двери с мечом.

– Я – Ленора, – наконец говорит Элинор, что не вполне правда. Она прочла это имя в одном стихотворении и решила, что оно красивей, чем Элинор, хоть и звучит похоже. А кроме того, никто никогда не интересуется ее именем, так что грех не воспользоваться случаем испробовать что-нибудь поновей.

– Откуда ты пришла? – спрашивает Саймон.

– С пепелища, – отвечает она, как будто это что-нибудь объясняет. – Это ты написал? – протягивает она записку.

Саймон кивает.

– Когда?

– Минуту назад. А это от вас, то, что на другой стороне? – спрашивает он, хотя, на его взгляд, почерк уж больно детский, чтобы она могла так написать, но ведь и кроличьи ушки – загадка.

Элинор переворачивает записку и смотрит на кривоватые буквы, на хитроватого кролика.

– Восемь лет назад я это писала, – говорит она.

– Отчего ж вы сейчас подсунули под дверь старую записку?

– Я подсунула ее под дверь сразу, как написала. Восемь лет назад. Не понимаю!

Нахмурившись, она закрывает дверь, обозначенную пером, и идет в другой конец комнаты. Между делом Саймон замечает, что она хорошенькая, несмотря на эксцентричный наряд. Глаза у нее темные, почти черные, кожа смуглая, и в чертах лица что-то неуловимо чужеродное. Она разительно отличается от девушек, с которыми иногда знакомит его тетя. Совершенно, невообразимо другая. Он пытается представить себе, как бы она выглядела в платье, а потом – как без платья, уши у него вспыхивают, он конфузится и кашляет, чтобы это скрыть.

Элинор тем временем по очереди разглядывает все двери.

– Не понимаю. – бормочет она про себя и снова оборачивается на Саймона. Нет, прямо-таки впивается в него взглядом, рассматривая всего, от волос до ботинок. – Здесь есть пчелы? – спрашивает она и сразу же начинает искать, за книжными полками и под подушками.

– Нет, я не видел, – отвечает Саймон, рефлекторно заглядывая под стол. – Кошку видел раньше, но она ушла.

– А как ты сюда попал? – спрашивает она, из-под другого конца стола поймав его взгляд. – То есть вниз как ты попал, я имею в виду все это место, не комнату.

– Через дверь, в коттедже.

– У тебя есть дверь? – удивляется Элинор. Скрестив ноги, она усаживается на пол между стульями и выжидательно на него смотрит.

– Ну, не совсем у меня, – уточняет Саймон.

Хотя отчего ж, ведь коттедж теперь принадлежит ему. Странное наследство. Он тоже усаживается на пол, отодвинув, чтоб не мешал, стул, так что теперь они смотрят друг на друга в лесу, образованном ножками стульев, из-под навеса-стола.

– А я думала, что почти все двери пропали, – признается Элинор.

Саймон рассказывает ей о своей матери, о конверте, о ключе и о коттедже. Она слушает так внимательно, что он все добавляет и добавляет подробности, сколько может вспомнить. Восковая печать на конверте. Плющ, которым зарос коттедж. Лицо у нее, когда он описывает похожий на клетку лифт, делается чудным, но она не прерывает его.

– Значит, твоя мать здесь бывала? – спрашивает Элинор, когда он доводит рассказ до двери с сердцем и до комнаты, в которой они сейчас сидят.

– Наверняка.

И, на взгляд Саймона, это получше письма, иметь в своем распоряжении пространство, которое мать занимала, и книги, ею прочитанные.

– Какая она была, внешне? – спрашивает Элинор.

– Не помню, – отвечает Саймон, и ему хочется вдруг переменить тему. – Знаешь, я никогда в жизни не видел девушку, которая носит брюки, – говорит он, надеясь, что она не обидится.

– Ну не могу же я лезть куда-нибудь наверх в платье, – объясняет Элинор как что-то элементарное.

– Девушкам не пристало лазить.

– Девушкам все пристало.

Произносит она это с выражением лица настолько серьезным, что Саймон призадумывается. Это утверждение в корне противоречит всем высказываниям его дяди о девушках, но, возможно, дядя не так уж в них разбирается, как воображает, да и тетя слишком придирчива, когда речь заходит о том, как положено вести себя леди.

Неужели он попал в место, где девушки не лукавят и не притворствуют, где нет неписаных правил, которым полагается следовать? Нет матримониальных расчетов. Нет провожатых, без которых девушке нельзя выйти на люди. Неужели вот такой же была его мать? И интересно, как женщина становится ведьмой?