– О нет! Вовсе нет. Просто Давида, кажется, женщины вообще не волнуют. – На лице Изабеллы проступает облегчение, словно у нее прорвался нарыв, который наболел годами, а может, и десятилетиями. – Когда мы встретились, он, наверное, об этом еще не знал. Да и любви особой между нами не было, но это выяснилось не сразу.

Моя учительница оглядывается по сторонам в безуспешных поисках своих сигарет, но не встает: слишком уж важен наш разговор.

– Мы уже много лет, как бы сказать, – она смущенно медлит, подыскивая подходящие слова, – не муж и жена. – Изабелле явно неловко говорить про секс и со мной, и, должно быть, не только со мной.

– Почему же вы не ушли? – спрашиваю я. Наверное, темнота придает нам обоим смелости для такого небывалого разговора. – Из-за девочек?

– Не совсем, – отвечает она тихо и, кашлянув, добавляет с твердой уверенностью: – Он без меня не выживет. Он блестящий, но сложный человек – колючий, чувствительный, беззащитный. И заботиться о себе не умеет. Если я его оставлю, он и недели не протянет.

Я не знаю, что сказать: Давид вовсе не кажется мне таким уж беззащитным. Изабелла нарушает тягостное молчание первой.

– Я с ним остаюсь, потому что без меня он здесь не выживет, какая уж там любовь, – добавляет она с той же уверенностью. И уже другим, оттаявшим голосом: – А с тобой другая история.

Как год назад на холме в Михайловском, она ложится со мной рядом, нащупывает во тьме мое лицо и обхватывает его ладонями. Ее сухие губы, едва не промахнувшись, прикасаются к моим.

– Знаешь, – говорит Изабелла, помолчав, – это у меня… ты у меня, должно быть, последний.

На этот раз я помогаю ей отыскать мои губы для поцелуя. А потом она задумчиво повторяет:

– А может быть, и единственный.

<p>70</p>

То ли Изабелла просто задумалась над своими словами, то ли ждет моего ответа, но она молчит. Сколько ей лет, кстати? Тридцать пять? Сорок? Сорок пять? Никогда не спрашивал: когда тебе семнадцать, разница между этими возрастами кажется несущественной. И все же, сколько надо прожить, чтобы считать наш роман последним в жизни?

– Ты знаешь стихи про февраль и горящую свечу? – вдруг говорит она, и я, вздрогнув, качаю головой. – Мело, мело по всей земле во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела. Совершенно, совершенно замечательно, правда? По мне, так это лучшие любовные стихи в мире. Всю жизнь мечтала, чтобы такое случилось со мной, но не выходило.

Изабелла шевелится под простыней и прижимается ко мне. Я обнимаю ее пухлое маленькое тело чуть крепче и целую в губы, которые стали не такими сухими.

– Не выходило, хотя и свечи в доме имелись, и метелей было достаточно.

Сорок пять ей или сорок, но как же странно, размышляю я. У меня с Ларой было что-то очень такое похожее, а еще есть худенькая восьмиклассница, разгуливающая в вызывающе коротких юбочках. При виде этой девицы я всякий раз чувствую почти постыдное шевеление в известном месте и живо представляю себе, как такое может случиться. Tакое, очевидно, случается довольно часто. Каково же несчастной Изабелле, если я и все такое у нее сразу и первое, и последнее?

Нежность и жалость охватывают меня. Она – моя учительница, и я здесь с ней, потому что с самого начала не мог ее обидеть. Не могу и сейчас. Значит, надо встать и исполнить ее желание. Угадать его проще простого. Пошарив в темноте, я нахожу старую свечу Гайдна, ставлю ее на журнальный столик и щелкаю зажигалкой.

– Вот, – негромко говорю я, – метели сотворить не могу, все-таки апрель на дворе, но свеча горит на столе.

– Метель можно и заменить, – говорит она. – Поставь «Болеро», а? Пластинка прямо рядом с проигрывателем.

Свеча горит, как и полагается свече: мерцая и потрескивая, отражаясь в счастливых глазах Изабеллы.

Такое.

У Пастернака – точно метель, у меня – пока что смотровая площадка МГУ, а у Изабеллы будет Равель. Жизнь – загадочная и занятная штука, думаю я, ставя пластинку.

Диск начинает играть. Звучит, в сущности, всего лишь одна мелодия, повторяющаяся снова и снова, как у Гайдна, как в «Синем море», как в «Этих глазах напротив», привязчивая и незабываемая. Каждому свое, думаю я. «Глаза напротив» – для Валерки, «Болеро» при свечах – для Изабеллы. Наверное, эта музыка чем-то дорога для моей учительницы: она глядит на меня с небывалой любовью и благодарностью, а еще и с гордостью. «Ты так по-хозяйски обнимал меня во сне, как будто я – твоя», – вспоминается мне.

Ноги ее под простыней безотчетно двигаются, словно медленно ступают по мелководью. Изабелла укрывается до самой шеи, словно пытаясь защититься. «Ты у меня последний, бери меня, как будто я твоя» – читаю я на ее лице. «Бери меня, как будто я твоя», – повторяю я вслух, стягивая с нее простыню – и на этот раз не встречаю сопротивления. Я откидываюсь назад, чтобы посмотреть на ее миниатюрное ренуаровское тело, тело, которое она хочет подарить мне, которое мне уже принадлежит, и она раздвигает ноги, она приглашает меня, и я вхожу в нее, и она скрещивает ноги за моей спиной.