– Изабелла Семеновна… – повторяю я и тут у меня перехватывает дыхание. Я внезапно осознаю, во что я вот-вот вляпаюсь со своим жутко еретическим вопросом. Я добрых двадцать минут про себя репетировал, пока подобрал правильные слова, и теперь, когда пришла пора их произнести, меня бросило в пот от того, насколько это будет рискованно. Если она пожалуется на меня директору, то начнется цепочка событий, которые навсегда перекроют имеющиеся у меня бледные подобия зеленой улицы. Но уже поздно – я заговорил.

– Изабелла Семеновна, вы бы хотели, чтобы мое сочинение было о каком-нибудь официальном писателе, которым мне предписано восхищаться, или о таком, которого я действительно люблю?

Моя учительница поражена. Ее огромные глаза на выкате, полускрытые длинной челкой, становятся еще огромнее. А мои мысли бегут. Что я затеял? Откуда я взял, что ей можно доверять? Ну да, она ведет себя не так, как все, и, возможно, принадлежит к миру выдающихся особей, которые вообще носят полосатые лиловые костюмы, но зачем же задавать ей провокационные вопросы, которые могут привести к серьезным неприятностям для нас обоих?

На попятный идти никак невозможно, и я стою, нервозно ожидая ответа. Учительница же смотрит на меня долгим испытующим взглядом, в котором нет ни обиды, ни негодования, но есть некоторое опасение.

– Изабелла Семеновна, – наконец я прерываю молчание. – А это действительно серьезно, что я могу написать даже о ком-нибудь, кого не печатают? О барде, например.

Через несколько долгих секунд, тягучих, словно резина, удивление и опаска на лице учительницы сменяются любопытством. У меня появляется слабая надежда на то, что доноса директору не предвидится.

Изабелла наконец решается заговорить:

– Я имела в виду ровно то, что сказала, – с улыбкой отвечает она. – Тебе нужно написать о своем любимом авторе. Если бы я хотела задать вам сочинение о ком-то конкретном, я бы так и поступила.

Тут она глядит на меня серьезно и совершает такой же необратимый шаг, как и я минуту назад.

– Если твой любимый поэт – бард, можешь написать и о нем.

<p>38</p>

О, как опьяняет нас свобода! Какое наслаждение таится в отваге! Особенно если и та и другая разрешены начальством при подготовке домашнего задания.

Выйдя вместе из школы с Изабеллой Семеновной, я сворачиваю направо, в район серой массовой застройки, а она идет прямо, к той другой планете, где обитает за стенами школы. Как бы я хотел там побывать! Я спешу домой, унося с собой кусочек этой неведомой жизни и составляя план действий. Я напишу блестящее сочинение о крамольной поэзии моего любимого барда; Изабелла Семеновна так поразится, что слегка приоткроет мне дверь в свой необыкновенный марсианский мир. Каким образом – понятия не имею, однако интуиция подсказывает мне, что это отнюдь не исключено.

Папа придет не раньше семи вечера, так что у меня достаточно времени, чтобы послушать записи любимого барда на нашем магнитофоне. Это чудо техники живет на дне гардероба в маленькой комнате, надежно укрытое висящими там отцовскими костюмами. Рядом, в коробке из-под ботинок, хранятся бобины с пленкой. По неясным причинам, связанным с конспирацией, коробка никак не помечена. Нет наклеек и на пленках: две бобины с записями отличаются от пустых только неровностью намотки. У пустых бобин намотка гладкая.

Я включаю «Весну» в сеть, вооружаюсь ручкой и тонкой школьной тетрадкой и завожу первую катушку, со старыми песнями грузинского барда. В результате многократного переписывания из записей исчезли все фоновые звуки, а прозрачный голос певца доносится словно из подвала. На второй пленке песни поновее, и звучат они чище. Мне ясно слышны шорохи, кашель и шепот слушателей, собравшихся у кого-то на квартире на его выступление.

Слушая, я записываю тексты крамольных песен. На первой бобине речь идет о женщинах и солдатах.

…Крамольные солдаты уходят в неизвестность, покуда крамольные женщины глядят им вслед, едва удерживая слезы…

…Женщины слушают грохот сапог, исполняясь крамольной нежностью и печалью…

…По окончании войны выжившие крамольные фронтовики возвращаются, молятся на своих женщин и возносят их на пьедестал, где они становятся совершенно недосягаемыми…

…Удрученные этим фронтовики в полночь садятся на последний троллейбус, плывущий по пустынной столице, пытаясь утолить свою печаль…

…И крамольная их печаль волшебным образом исцеляется после поездки в крамольном синем троллейбусе…

О, романтическая поэтическая крамола!

На второй бобине крамола становится более изощренной и литературной.

…Крамольный поэт-уголовник Франсуа Вийон молится Богу, чтобы тот наградил трусливого – конем, мудрого – головой, счастливого – деньгами и не забыл о нем, крамольном Вийоне…

…Забыв об окружающем, крамольный маэстро Моцарт играет на скрипке всю жизнь напролет, не выбирая отечества…

Ну да, литературно и интеллигентно, но все равно романтично и крамольно.