От предпоследней записи эту отделяло больше месяца — время раздоров с Кларой и ее неудавшегося самоубийства. Уолтер вырвал страницу. Если Корби доберется до этой записи, решил Уолтер, ему крышка. Уолтер было поднес к вырванной странице зажигалку, но передумал и отнес дневник вниз. В камине было полно тлеющих углей. Он разодрал книгу на три части, положил на угли, а сверху добавил дров.

После этого он пошел к телефону и позвонил Элли в «Три брата». Он извинился за то, что Корби пробыл так долго.

— Что случилось на этот раз? — спросила Элли голосом усталым и раздраженным.

— Ничего, — ответил Уолтер. — Ровным счетом ничего, кроме того, что сгорела картошка.

Глава 25

— Я собирался выйти, — ответил Киммель. — Если вы…

— Это крайне важно и займет совсем немного.

— Я уже выхожу!

— Ждите, — произнес Корби и повесил трубку.

Встретиться с ним сейчас или завтра? Киммель был в нерешительности. Он снял пальто, по привычке потянулся к вешалке, но потом раздраженным жестом отбросил его в угол обитого красным плюшем дивана. Он задумчиво уставился на пианино; на секунду его взору предстала призрачная фигура Хелен, как та сидит и уныло тыкает пальцем в клавиши, подбирая мелодию вальса «Теннесси». Интересно, о чем это Корби приспичило с ним поговорить? Или говорить ему не о чем, и он, как вчера, заявится просто для того, чтобы трепать ему нервы? Успел ли он порасспросить соседей и выяснить про Киннарда, этого паскудника страхового агента, с которым Хелен предавалась блуду? Приятель Киммеля Натан, учитель истории в местной средней школе, знает про Киннарда. Натан утром зашел в лавку сказать, что Корби его расспрашивал. Но имя Эда Киннарда не поминалось. Киммель почесал под мышкой. Он только что вернулся домой, пообедав в «Устрице», и собирался с часик посидеть за пивом, занимаясь резьбой по дереву и слушая радио, прежде чем улечься с книгой в постель.

Ну, пива-то он в любом случае выпьет, решил Киммель и отправился на кухню. Пол каркасного дома поскрипывал под тяжестью его тела. Когда он возвращался холлом, в дверь позвонили. Киммель впустил Корби.

— Прошу прощения за столь поздний приход, — сказал Корби, всем своим видом давая понять, что в прощении не нуждается, — но последнее время мне приходится днем заниматься другими делами.

Киммель ничего не ответил. Корби обвел взглядом гостиную, слегка наклонился, чтобы поближе рассмотреть цепочку деревянных фигурок в темных пятнышках; замысловато вырезанные и сочлененные одна с другой на манер сосисок в связке, фигурки стояли на верху длинного белого книжного шкафа. У Киммеля была наготове непристойность, задай ему Корби вопрос, что они означают.

— Я еще раз встречался со Стакхаусом, — заявил Корби, выпрямляясь, — и обнаружил нечто весьма интересное.

— Я уже говорил, что меня совсем не интересует ни дело Стакхаус, ни все прочее, о чем вы хотите мне сообщить.

— Вы не можете позволить себе так говорить, — возразил Корби, усаживаясь на диван. — Так уж получилось, Киммель, что я считаю вас виновным.

— Вчера вы мне это уже сказали.

— Неужто?

— Вы спросили, может ли кто-нибудь, помимо Тони Рикко, подтвердить мое алиби. Тем самым вы хотели сказать, что я виновен.

— Я подозреваю Стакхауса, — заметил Корби. — А в вашей виновности я убежден…

Киммель вдруг задался вопросом, нет ли у того с собой пистолета под расстегнутым пиджаком. Скорее всего есть. Он взял с низенького столика, перед которым сидел Корби, бутылку пива, вылил остатки в стакан и поставил пустую бутылку обратно.

— Завтра я заявлю обо всем в ньюаркскую полицию. Полиция Ньюарка меня не подозревает и доверяет моим показаниям. В Ньюарке я пользуюсь уважением.

Корби, ухмыльнувшись, кивнул.