Читаем Бессмертные полностью

— Он любил и мою мать. Но для нее тоже не было места, потому что больше всего он любил то, что делал. Только здесь он жил, и она это знала, и он об этом знал, да и все остальные тоже. Да, он был великим человеком, это несомненно, а великие люди жертвуют всем ради своего призвания. Но как чувствуют себя те, кем жертвуют? Он был хорошим человеком, знал, как плохо приходится мне и матери, и не мог этого вынести. Он пытался как-то компенсировать это нам, но не знал, как.

— Это был гений, — сказал Уайт.

— Гений делает то, что должен, — процитировал Макдональд, — а Талант — то, что может.[40]

— Я как будто услышал твоего отца, — сказал Ольсен, — он часто это повторял.

— Почему ты просил меня вернуться? — спросил Макдональд Уайта.

— Здесь есть вещи твоего отца, — сказал Уайт. — Книги. — Он широким жестом указал на полки позади стола. — Все они принадлежали ему, а теперь твои, если ты их хочешь. Есть и другие вещи: бумаги, письма, документы…

— Я не хочу их, — сказал Макдональд. — Все это принадлежит Программе, а не мне. Для меня у него не было ничего.

— Все, что здесь есть? — спросил Уайт.

— Все. Но ведь не для этого же ты просил меня вернуться.

— Я думал, может, ты помиришься со своим отцом, — ответил Уайт. — Я, например, помирился со своим. Двадцать лет назад. Он наконец понял, что я не собираюсь становиться тем, кем он хотел меня видеть, что я не могу смотреть его сон, а я понял, что так или иначе, а он любит меня. Вот я и сказал ему это.

Макдональд вновь посмотрел на кресло и заморгал.

— Мой отец умер.

— Но ты-то жив, — напомнил Уайт. — Ты можешь помириться с ним хотя бы в воспоминаниях.

Макдональд пожал плечами.

— И не для этого ты меня приглашал. Что я для тебя значу?

Уайт беспомощно развел руками.

— Ты важен для нас всех. Понимаешь, все мы любили Мака и потому любим его сына и хотим, чтобы этот сын тоже любил своего отца.

— Все для Мака, — буркнул Макдональд. — А сын Мака хочет, чтобы его любили ради него самого.

— Но прежде всего, — сказал Уайт, — я хотел предложить тебе должность в Программе.

— Какую должность?

Уайт пожал плечами.

— Какую угодно. Эту, если ты ее примешь. — Он указал на кресло за столом. — Мне было бы приятно увидеть тебя в этом кресле.

— А как же ты?

— Вернусь к тому, чем занимался, прежде чем Мак назначил меня директором, — к работе на компьютере. Хотя Маку было почти восемьдесят и официально он вышел на пенсию, я никогда не чувствовал себя директором, пока он был с нами. Только несколько дней назад я вдруг понял, что это я отвечаю за все, что это я директор.

— Не было случая, чтобы Мак вмешался, — вставил Ольсен. — Вообще-то после смерти твоей матери и твоего отъезда в школу он был сам не свой. Он изменился, словно потерял ко всему интерес, и лишь потому оставался на ходу, что был частицей этой машины и шел, когда шла она. После выдвижения Джона Маку словно полегчало, но он никогда не вмешивался, даже почти не говорил, разве что кто-то просил его помощи.

Уайт улыбнулся.

— Все это правда. Но он был с нами, и ни у кого никогда не возникало сомнений, кто здесь директор. Мак был Программой, а Программа была им. А теперь это должна быть Программа без Мака.

— Я нужен тебе ради моей фамилии, — сказал Макдональд.

— Отчасти, — признал Уайт. — Понимаешь, я всегда чувствовал, что просто сижу в этом кресле, пока Мак не вернется, чтобы занять его вновь… или кто-то с фамилией Макдональд.

Макдональд еще раз оглядел кабинет, словно пытаясь увидеть в нем себя.

— Если ты пытаешься меня уговорить, — сказал он, — твои слова не очень-то убедительны.

— С этой антикриптографией забываешь, что значит говорить одно, а думать другое, — заметил Уайт. — К тому же здесь словно живет некий голос, непрерывно спрашивающий: а как бы сделал это Мак? А ведь мы знаем, что он был бы искренен и честен. Разумеется, я проверял, чем ты занимался после своего отъезда. Ты лингвист, специализировался в китайском и японском и много путешествовал во время учебы.

— Нужно же было что-то делать с каникулами, — сказал Макдональд.

— Твой отец тоже изучал языки, — вставил Ольсен.

— Да? — сказал Макдональд. — Но я занялся этим потому, что сам захотел этого.

— Затем ты занялся программированием компьютеров, — продолжал Уайт.

— Твой отец тоже занимался электроникой, — заметил Ольсен.

— Я просто забрел в это, потому что работал над компьютерным переводом.

— И внес оригинальный вклад в это искусство, — сказал Уайт. — Как видишь, Бобби, выходит, что все эти годы ты как бы готовился занять это кресло.

— Может, вы с Маком и не понимали друг друга, — сказал Ольсен, — но вы очень похожи. Ты шел по его следам, Бобби, даже не зная об этом.

Макдональд покачал головой.

— Тем больше причин повернуть сейчас. Я не хочу быть таким, как мой отец.

«Никто не может быть таким, как другой человек», — подумал он.

— Двадцать лет носить в сердце обиду — это слишком долго, — заметил Уайт.

Макдональд вздохнул и переступил с ноги на ногу. Он испытывал скуку и раздражение, как всегда, когда знал, что разговор закончен, но никто не может набраться решимости и оборвать его.

— Мы несем возложенное на нас бремя.