Читаем Беспамятство полностью

В феврале, как водится, повалил серьезный снег, замели метели, затрещали морозы* Февраль в средней полосе — месяц самый лютый. Но опять-таки дёргаться нет причин, когда весь харч в дому и дров в достатке. Разве что скука к концу холодов немного заедать стала. Намело сугробов - ни проехать ни пройти, а конца снегопаду не видать, словно задумала зима похоронить землю заживо. Почтарь с пенсией и хлебный фургон уже три недели не показывались. Филькинцы засели но домам и в гости ходить перестали: провалишься по пояс — кому выручать? Одна только дорожка к колодцу, протоптанная всеми ходячими ногами, какие имелись в наличии, извещала, что деревня пока жива. На этом важнейшем пути и встречались жители накоротке, чтобы и новости обсудить, и щёки не поморозить. Впрочем, новостей никаких — пока все живы.

Даже Максимка в феврале заглядывал к Ольге не каждый день. Да что ей с него толку, с Максимки? Ни поговорить, ни посоветоваться, ни поплакаться без слез. Привезенные книги прочитаны хоть и при керосиновой лампе, но на удивление скоро. Когда осталась лишь Библия, то и она пошла в ход, тем более без привычки требовала вдумчивого отношения, а значит, и времени. Раньше у Ольги, да и у других сё знакомых москвичей, времени вечно ис хватало. В мегаполисе люди всегда спешат — это уже в крови, Спешат даже те, кому некуда торопиться и кого никто не ждет дома или не ценит на работе. Поразительное дело: время, которое в городе почитают дороже денег, тут ничего не стоило, даже руки чесались его подтолкнуть, чтобы шло побыстрее, а оно, как назло, упиралось, медлило.

В деревне Олыс сделалось поразительно ясно, что время придумали люди для простого удобства, как одежду для сохранения тепла тела или шампунь для мытья волос. Время всегда лично и существует, пока жив тот, кто заводит свои часы. Оно может двигаться с разной скоростью, а в пределах Вселенной, если что и измеряется солнечными, звездными или другими циклами, то только ие человеческая жизнь, и сколько бы человек ни прожил - много или мало — отпущенного срока ему всё равно не хватит и что-то обязательно останется незавершённым. Но живые об этом не думают, в конечность личного времени не верят. Это и есть главная иллюзия.

Обычное для города приготовление пищи представлялось Ольге в новых условиях чудовищной фантазией гурманов. Здесь всё просто, однообразно, невкусно и полезно. Хуже с водой: зимой в старых колодцах она убывала, ведро скребло но дну и цепляло глину. Местные привыкли, а Ольга без чистой воды не могла. До ручья недалеко, окрепший за короткие оттепели наст выдерживал худое тело москвички, но сначала требовалось натянуть тёплые рейтузы и сапоги, дублёнку, укутаться по самый нос в козью шаль - хорошо, что летом купила, послушалась доброго совета. Однако в феврале неглубокую прорубь затянуло толстым льдом, так что походы за водой отпали сами собою. Пришлось жить по общим правилам. Ольга неумело стёсывала топором намёрзший вокруг узкой колодезной дыры лёд, чтобы пропихнуть вниз ведро, потом дома долго отстаивала принесенную взвесь, которую использовала для мытья, а пила молоко, но и за молоком стало лень ходить регулярно, а Мария Спиридоновна в такую погоду сама сидела дома и из живительного напитка, щедро выдаваемого бурёнкой, варила домашний сыр, который страсть как уважал драгоценный супруг Степан Порфирьсвич.

Голод Ольгу не мучил, она привыкла есть мало. Сухари, размоченные в сомнительной воде, не вызывали аппетита и не будоражили плоть, как это умела делать жирная, пряная и вкусная пища. Лёгкость тела придавала бесплотность мыслям. Ни запахов, ни желаний. Только бы лежать тихо, слушать, как скребутся крысы, и не думать. Главное - не думать, забыть прошлое, всё, что было в нём соревновательного, возбуждающего, бьющего током. И усмирять, усмирять сердце до неспешного перестука, улыбаясь в темноту.

Долгое время коротать пустые дни и вечера Ольге помогало Священное Писание. Смысл пересказанного пророками доходил не сразу, а евангельские притчи и вовсе требовали глубокого осмысления и каждый раз проступали новой гранью. Но всему есть мера. Вот и библейские сюжеты наскучили, и навалилось бесчувствие, Хотелось забыться до весны.

Чем короче становились дни и длиннее ночи, тем наглее давила тоска, которая прерывалась только визитами деревенского дурачка. Ольга устало выдворяла его прочь. Училась находить удовольствие в зимнем оцепенении и ощущать себя животным, впадающим в анабиоз — так легче пережить мёртвое время года. Страшно даже подумать, чтобы каждую неделю совершать так много трудоёмких действий — взгромоздить на печь ведро воды, нагреть, потом стать босыми ногами в ледяное корыто и скупо поливать себя из ковшика. Она же не грязная — целый день ничего не делает, лежит тихо, даже пыли не подымает.

Чем безмятежнее вела себя Ольга, чем реже мылась, тем больше доверяла ей крыса, хотя и сетовала порой на отсутствие молока.

- Мне надоел сухой хлеб.