Читаем Берлинский транзит полностью

— Пока мы ждем новые сообщения, вы можете отдохнуть, — решил комиссар, — но учтите, что вам нужно быть осторожнее. И не выходите из номера, пока мы не пришлем за вами машину. В соседних номерах будут наши сотрудники, четыре человека.

— Это не решение вопроса, — заметил Дронго, — если даже я ничего не услышал, когда убивали Георгия Цвераву. Ваши сотрудники даже не поймут, что происходит.

— Может, дать вам оружие? — предложил комиссар.

— У него тоже было оружие, из которого его и застрелили, — напомнил Дронго. — Ничего не нужно. Пусть мне дадут машину и отвезут в отель. Кстати, где мой чемодан? Надеюсь, что его не оставили в вагоне поезда?

— Он уже в отеле, — сообщил комиссар, — в вашем номере.

Дронго поднялся, чтобы выйти.

— Можно последний вопрос? — спросил Виммер.

— Конечно, — взглянул эксперт на старшего следователя.

— Кого вы подозреваете больше? Мужчину или женщину? Кто из них мог оказаться координатором этих двух убийств?

— Не знаю, — честно ответил Дронго, — пока у меня нет никаких оснований для подозрений. За исключением того факта, что именно эти два пассажира оказались в вагоне, в котором был убит такой известный «вор в законе». Нужно отдать должное убийцам. Убит с выдумкой и по хорошо продуманному плану. Я убежден, что у преступников обязательно был «страховочный вариант» — человек, который мог подстраховать их группу и скоординировать их усилия. Было бы слишком наивно полагаться только на мастерство бывшей вице-чемпионки по биатлону.

Виммер согласно кивнул. Комиссар хотел что-то спросить, но решил повременить. Он приказал отвезти эксперта в отель «Штайнбергер» и крепко пожал ему руку на прощание.

Дронго сел в машину на заднее сиденье и, откинувшись, закрыл глаза. Молодой водитель, тот самый, с которым они ездили в Нойенхаген, набирая скорость, помчал его в центр города. Дронго приоткрыл глаза. Берлин всегда вызывал у него какое-то ностальгическое и одновременно мистическое чувство. Он еще хорошо помнил, как двадцать лет назад здесь проходила высокая стена через весь город. Тогда она называлась государственной границей. Это был какой-то запредельный театр абсурда, когда жители одного города были разделены, и легче было проехать на другой континент, чем попасть из одной половины города в другую.

Но, с другой стороны, тогда все было проще и легче. Мир был разделен пополам. Были «свои» и «чужие». Он уже в молодости, став экспертом ООН, выступал на стороне закона и порядка, против тех, кто не признавал ни «своих», ни «чужих». Он всю жизнь боролся с разного рода нечистью, мешающей нормальным людям жить, с преступниками всех мастей, с бандитами, наркомафией, убийцами, расхитителями. Но, каждый раз попадая в Берлин, он точно знал, что его место на Восточной стороне, тогда как Западная была олицетворением чужой жизни и чужой морали. Падение стены стало одной из реалий современного мира. Но он все еще не верил собственным глазам, проходя под Бранденбургскими воротами, рядом с восстановленным рейхстагом, где уже не было никакой стены. Или обедая в «Адлоне», который был восстановлен на месте пустыря, где больше сорока лет не было ничего, ибо прежний «Адлон» был сожжен и разрушен во время штурма Советской армией этой части знаменитой улицы Унтер дер Линден.

Тогда невозможно было представить себе, что можно просто сесть в такси и попасть из одной части города в другую. Две половинки соединились, но Берлин все еще состоял как бы из двух разных городов. Буржуазного, немного высокомерного, расчетливого и эгоцентричного Западного Берлина — и унылого, серого, вызывающе одинакового в своей будничной привычности Восточного с его невзрачными пригородами и кварталами, которые постепенно сносились и переделывались. Единственное, что объединяло эти две половины, был молодой, космополитичный дух города, царивший в нем всегда, но наиболее ярко проявлявшийся во время грандиозных гей-парадов, проходивших здесь. Тогда оба города объединялись, приехавшие из всех стран мира геи и лесбиянки танцевали на улицах, соединяясь в каком-то немыслимом хороводе, пьяные от молодости, любви и счастья. Может, в этих парадах был некий символ освобождения, особенно после грандиозных фашистских шествий и почти стертого с лица земли прежнего Берлина?

Водитель подвез его к отелю. Дронго вышел из машины, поблагодарив молодого человека. Тот протянул ему карточку.

— Здесь номер телефона, — пояснил он, — это в вашем отеле. Если вы наберете эти цифры, то вам больше ничего не нужно говорить. Они сами придут к вам. И еще. Комиссар Реннер просил меня передать, что ваши номера будут прослушиваться. Все три номера. Он сказал, что вы знаете, о каких номерах в отеле он говорит.

— Спасибо, — кивнул Дронго.

Любезный портье сообщил ему, что за ним забронирован триста четырнадцатый номер, куда уже доставлен чемодан гостя.

— Здесь должны были остановиться мои друзья, — сказал Дронго, — герр Гаврилко и фрау Лакшина.

— Да, — сразу ответил портье, — триста восемнадцатый и триста шестнадцатый номера. Они живут рядом с вами, приехали к нам часа полтора назад. Что-нибудь передать им?