Читаем Берлин-Александерплац полностью

Цилли побрела назад к пивной. Мокрый снег таял на мостовой. Грязь, слякоть. На Алексе газетчики выкрикивали "Монтаг морген" и "Вельт ам монтаг". Цилли купила у какого-то незнакомого парня газету и просмотрела ее. Может быть, прав Франц, и сегодня в самом деле что-то случилось. Да нет, не похоже: крушение поезда в Соединенных Штатах, в Охайо; столкновение коммунистов с наци, — нет, в такие дела Франц не вмешивается. Большой пожар в Вильмерсдорфе. Все не то! Она медленно прошла мимо сверкавших витрин универмага Тица и, перейдя мостовую, свернула в темную Пренцлауерштрассе. Зонтик она оставила дома и порядком промокла. На углу Пренцлауерштрассе, перед маленькой кондитерской, под раскрытыми зонтами группами стояли проститутки. Они загородили весь проход. Не успела Цилли пройти мимо них, как с ней заговорил какой-то толстяк без шляпы, вышедший из подъезда соседнего дома. Она прибавила шагу.

Но следующего я не пропущу, пусть Франц на себя пеняет! Экие номера выкидывает. Такого со мной еще не бывало!

Было без четверти десять. Черное воскресенье… В это самое время далеко, в другой части города, Франц без сознания лежал на земле — головою в сточной канаве, ногами на тротуаре…

* * *

Франц медленно спускался по лестнице. Ступенька, еще ступенька, еще, еще, и так с этажа на этаж все ниже и ниже. Перед глазами туман, всякий вздор лезет в голову. Суп готовишь, фрейлейн Штейн, дай мне ложку, фрейлейн Штейн, дай мне ложку, фрейлейн Штейн, суп готовишь, фрейлейн Штейн… Повторить пару раз: говорят помогает. Кому помогает — только не мне. Ух, и потел же я тогда у той стервы. Как сейчас вот. Надо пойти воздухом подышать. Ну и перила в этом доме, и свет на лестнице не горит — недолго и на гвоздь напороться.

Франц миновал уже третий этаж, когда на лестничной клетке за его спиной хлопнула дверь. Кто-то, сопя и пыхтя, стал спускаться следом за ним. Ну и пузо, должно быть, у него, раз он так отдувается; это спускаясь-то! Как же он тогда наверх карабкается? Внизу Франц остановился, постоял в дверях. Денек серенький, сырой, верно снег пойдет. Тем временем человек, шедший за Францем, наконец спустился. Вот он уже рядом пыхтит — этот маленький рыхлый толстяк с бледным одутловатым лицом; на голове у него зеленая войлочная шляпа.

— Что, одышка замучила, сосед?

— Да, знаете, ожирение… Ходи тут по лестницам… Они вместе вышли на улицу. Толстяк все пыхтел, отдувался.

— Представляете, сегодня я уж пять раз поднимался на пятый этаж. Сами посчитайте: двадцать, лестниц в день, в среднем по тридцати ступеней каждая — винтовые лестницы, правда, короче, да зато круче, — стало быть, пять лестниц по тридцати ступеней, это — сто пятьдесят ступеней. Извольте-ка: целый день вверх да вниз.

— Пожалуй, тут все триста ступеней будет. Ведь спускаться, я вижу, вам тоже трудно.

— Верно, верно, и спускаться тоже.

— Надо вам тогда профессию сменить.

Снег падает тяжелыми хлопьями, хлопья кружатся, залюбуешься.

— Да, знаете, я хожу по объявлениям, — смотрю кто что продает, такое уж дело. Для меня что будни, что воскресенье. По воскресеньям даже труднее — больше объявлений, люди больше всего рассчитывают на воскресные дни.

— Ну да, потому что по воскресеньям люди больше газеты читают. Дело ясное. Уж я-то понимаю. Это ж по моей специальности.

— А вы тоже публикуете?

— Нет, я газетами торгую. А сейчас вот собираюсь почитать, какая попадется.

— Я их уже успел прочитать. Ну, и погода, чтоб ее… Как вам это понравится — снег!

— Что вы хотите — апрель! Вчера еще солнышко светило. А завтра опять будет ясно. Держу пари!

Но того совсем одышка замучила — пыхтит, слово вымолвить не может. На улицах уже зажгли фонари. Толстяк остановился у фонаря, вытащил из кармана маленькую записную книжку без переплета и, держа ее перед собой в вытянутой руке подальше от глаз, стал перелистывать.

— Намокнет она у вас, — сказал Франц, но тот как будто не слышал, сунул книжечку обратно в карман; разговор вроде окончен, надо распрощаться, — думает Франц. Но вдруг этот человечек поглядел на него из-под своей зеленой шляпы и спрашивает:

— Скажите-ка, сосед, чем вы-то сами живете?

— Я-то? А что? Я свободной профессии человек — газетами торгую.

— Вот как? И этим вы на хлеб зарабатываете?

— Жить можно.

И что ему надо? Чудной какой-то!

— Вот как? А знаете, я тоже всегда мечтал жить вот так, свободным предпринимателем. Должно быть, приятно делать, что вздумается; коли не поленишься, дело пойдет на лад.

— Как когда. Но ведь вы, сосед, и так бегаете предостаточно? В воскресенье вот, да еще в такую погоду, как сегодня, мало кто на улицу выйдет.

— Верно, верно. Я сегодня уже полдня пробегал. И все-таки ничего не заработал, ни гроша. У людей нынче совсем нет денег.

— По какой же части вы промышляете, сосед?