Читаем Берлин-Александерплац полностью

Впрочем, все его показания подтвердились — они совпали с показаниями Мицциного покровителя и его племянника. Теперь и врачам многое стало ясным. От диагноза "кататонии" пришлось отказаться. Нет, это была психическая травма, вызвавшая нечто вроде сумеречного состояния. У больного отягощенная наследственность, к тому же парень не дурак выпить — это сразу видно. В конце концов весь спор по поводу диагноза оказался бесполезным, человек этот, во всяком случае, не симулянт, у него действительно было временное помешательство, да еще такое, что мое почтенье! А это главное. Следовательно, за стрельбу в баре на Александерштрассе он ответственности не несет. Точка. Скажите лучше, поставим ли мы его снова на ноги? Это куда интересней.

Человек, которого по инерции продолжают называть именем умершего Биберкопфа, уже ходит по бараку, пошатываясь от слабости, и даже помогает разносить обед. Его больше не допрашивают, и он не подозревает, что все еще находится в центре внимания. Агенты уголовного розыска тем временем стараются докопаться, что за история была у него с рукой, при каких обстоятельствах он ее потерял и где он лечился. Наводят справки в магдебургской клинике; ведь это же дела давно минувших дней! На то и полиция, чтоб интересоваться такими делами, даже если с тех пор прошло и два десятка лет. Но им так и не удалось ничего раскопать, и вот мы приближаемся к благополучной развязке. По ходу действия выяснилось, что Герберт тоже сутенер. Это, знаете ли, старая история — у всех этих молодчиков шикарные девчонки, на них они все и сваливают, говорят, деньги, мол, от них. Конечно, никто из агентов этому не верит. Может статься, что иной раз нашим молодчикам и перепадают деньги от их марух, но они и сами не сидят сложа руки. А пойди-ка докажи это!

На сей раз и эта гроза прошла стороной для Франца Биберкопфа. На сей раз повезло тебе, приятель. Счастливого пути!

И вот наступает день, когда его отпускают на волю. Впрочем, полиция не скрывает от него, что он и впредь будет находиться под надзором. Из кладовой приносят то, что принадлежало прежнему Францу, и он все снова получает на руки: он надевает свои старые вещи: на куртке видна запекшаяся кровь — это один из шупо хватил его в пивной резиновой дубинкой по голове.

— Искусственную руку я не возьму, да и парик может вам пригодиться для любительского спектакля.

— У нас что ни день — спектакль, но обходимся без париков. Вот ваша справка.

— Прощайте, господин старший санитар.

— До свиданья, загляните к нам в Бух, когда погода установится.

— Непременно, благодарю вас.

— Давайте, я вам отопру.

Ну вот и это миновало.

ОТЧИЗНА, СОХРАНИ ПОКОЙ, НЕ ВЛИПНУ Я, Я НЕ ТАКОЙ!

Во второй раз покинул наш Биберкопф заведение, куда попал он не по своей воле. Мы достигли конца нашего длинного пути, и нам осталось пройти с Францем лишь несколько шагов.

В первый раз он вышел за ворота тюрьмы в Тегеле. Растерянно жался он тогда к красной стене, а когда оторвался от нее и на подошедшем трамвае № 41 поехал в город, то дома шатались и крыши скользили вниз, нависая над его головой. Долго ходил Франц как неприкаянный, пока все вокруг не успокоилось и сам он не набрался сил. И окрепнув наконец, он остался в Берлине и начал все сызнова.

Сейчас он совершенно обессилен. На барак в Бухе он не мог глядеть без отвращения. Но вот он приехал в Берлин, вышел на перрон Штеттинского вокзала, увидел знакомую громаду отеля "Балтикум", и вот чудеса-то! Все стоит — и не шевельнется. Дома стоят неподвижно, крыши лежат на них прочно, можно спокойно ходить по улицам и не прятаться в темных закоулках. И вот наш Франц — кстати, давайте называть его теперь Франц-Карл Биберкопф, в отличие от прежнего Биберкопфа, ведь и при крещении Францу было дано это второе имя в честь его деда, со стороны матери, — так вот, наш Франц-Карл медленно шагает теперь по Инвалиденштрассе; пересек Аккерштрассе и двинулся по направлению к Брунненштрассе. Вот он прошел мимо желтого здания рынка, идет, спокойно поглядывает на магазины и дома, на торопливых прохожих. Ишь как спешат! Давненько я всего этого не видел! Вот я и вернулся. Что, долго не было Биберкопфа? Вот он снова на месте! Вернулся ваш Биберкопф!

Подпусти ночь ближе, и увидишь обширные равнины, красные кирпичные домики, свет в окнах. Увидишь озябших путников с тяжелыми мешками за спиной. Да, Биберкопф вернулся в Берлин. Но на сей раз это не просто возвращение домой.

На Брунненштрассе он зашел в пивную, просмотрел газеты: не пишут ли о нем или о Мицци, или о Герберте, или о Рейнхольде? Нет, ни слова. Куда ж мне пойти? Пойду-ка я к Еве, как она там?

Ева уже не живет у Герберта. Францу-Карлу открыла хозяйка: Герберт засыпался, лягавые перерыли все его вещи, назад он не вернулся: вещи стоят на чердаке, продать их, что ли?

— Ладно, я вам сообщу.

Франц-Карл нашел Еву на квартире ее покровителя, она сразу приняла его. Обрадовалась Ева нашему Францу-Карлу Биберкопфу.