Читаем Берлин-Александерплац полностью

Акт продажи утверждается центральным правлением, так что предложенная цена… Но почему же, черт возьми, почему? Надо подумать, надо хорошенько подумать… ах, как дождь надоел…

— Вот что я тебе скажу, Ева, молчать не штука, но надо все же ухо востро держать. Что, если Пумсовы ребята вдруг почуют неладное? Что тогда? А?

— Вот и я говорю, я сразу подумала, боже мой, куда это он лезет с одной-то рукой?

— Правильно делает! Только глядеть за ним придется в оба, и Мицци пусть тоже не зевает.

— Хорошо, я ей скажу. А что она может сделать?

— Глаз с него не спускать, вот что.

— Старик свободной минуты ей не дает.

— Ну, тогда пусть она даст ему отставку.

— Да ведь он же поговаривает о женитьбе.

— Ха-ха-ха! Вот умора! Он хочет жениться? А Франц?

— Конечно, это чушь. Болтовня одна. Отчего старику не поболтать?

— Пускай Мицци лучше присматривает за Францем. Вот увидишь, он наметит себе, кого нужно, из этой шайки, и в один прекрасный день — быть покойнику!

— Ради бога, Герберт, перестань.

— Я же не говорю, что это будет Франц… Только Мицци пускай глаз с него не спускает.

— Я и сама за ним присмотрю. А знаешь, ведь это еще похуже политики!

— Ну, этого ты не понимаешь, Ева. Этого вообще ни одна баба не поймет; будь уверена, Франц еще даст жару! Он времени даром терять не станет.

Целую руку вам, мадам… Да, как это там написано: он отстоял свою жизнь, или нет — поставил жизнь на карту, и тем самым спасся от неминуемой гибели… Ну и август в этом году, посмотри, дождь так и льет, так и льет.

* * *

— Что ему нужно у нас? Да, так я ему и сказал — с ума ты, говорю, спятил, совсем одурел? С нами на дело захотел идти! С одной рукой у нас делать, мол, нечего… А он…

— Ну, что же он? — спрашивает Пумс.

— Он? Стоит скалит зубы, я же говорю, он круглый дурак, что с него возьмешь — у него, наверно, с тех пор винтика не хватает. Сперва я даже подумал, что ослышался. "Что? — спрашиваю. — С одной-то рукой?" А он смеется. "Да почему бы и нет? Силы у меня и в одной руке довольно, вот увидишь, я могу выжимать гири, стрелять, даже лазать, если понадобится".

— Ну и что ж, по-твоему? Он правду говорит?

— А мне какое дело! Не нравится он мне что-то. На кой черт нам такой нужен? Разве такие тебе, Пумс, для работы нужны? Вообще, как я только увижу его свиное рыло, с души воротит!

— Как хочешь. Я не настаиваю. Ну, мне пора, Рейнхольд, надо еще достать лестницу.

— Смотри, хорошую подбери, стальную, что ли. Складную или выдвижную. И только не в Берлине.

— Знаю.

— А баллон? Не забудь — заказывай в Гамбурге или в Лейпциге.

— Не беспокойся.

— А как мы его доставим сюда?

— Это уж мое дело.

— Значит, Франца, как сказано, не брать!

— Думаю, Рейнхольд, что Франц для нас будет только обузой, у нас и без того забот много, ты уж сам с ним потолкуй.

— Нет, ты погоди… А тебе разве нравится его физиономия? Ты только подумай: я его выбросил из машины, а он как ни в чем не бывало является ко мне! Я глазам своим не верю! Представь себе, стоит передо мной и дрожит как осиновый лист — вот кретин-то! Чего ему вообще ко мне ходить? А второй раз приперся и зубы скалит. Заладил: возьми да возьми его с собой!

— Словом, договаривайся с ним сам. Мне пора.

— Продать он нас хочет!

— Возможно, весьма возможно. В таком случае ты уж лучше держись от него подальше! Ну, пока.

— Продаст он нас, не иначе! Или при случае пристукнет кого-нибудь из нас в темном уголке…

— Всего, Рейнхольд, я пошел за лестницей.