Читаем Берегите солнце полностью

Позвонил лейтенант Рогов и доложил, что минометчики истратили половину боекомплекта. Я сказал, чтобы мины экономили, потому что настоящий бой еще впереди. Приказал зарываться поглубже: скоро грянет огневой налет…

Налет начался часа через полтора.

Огонь опрокинулся внезапно, главным образом по обороне, примыкающей к дороге. Неистовый треск заглушил все звуки, все голоса. Черные ветвистые разрывы вскидывались то тут, то там, точно кто-то невидимый метался вдоль окопов, хватал в пригоршни землю и, забавляясь, подкидывал ее. Сразу воздух наполнился пронзительно кислым, вяжущим рот запахом сгоревшей взрывчатки, прокаленных и пропитанных дымом комьев земли.

Одна мина угодила в наш сарай, сорвала с петель ворота, отхватила угол, отчего сарайчик сразу скособочился. Чертыханов перевязывал телефонисту руку. В здоровой руке тот по-прежнему держал трубку и повторял побледневшими губами: «Я тюльпан, я тюльпан…» Телефон молчал.

— Разрыв где-нибудь рядом… — сказал телефонист. С трудом встал и направился к пробоине.

Навстречу ему в пролом ступил боец, коренастый и неуклюжий, с хитрым лицом. За ним — лейтенант Прозоровский, потерянный и жалкий, в шинели без ремня.

— Разрешите, товарищ капитан? — обратился ко мне боец. — Велели довести до вас. — Он кивнул на лейтенанта. — Для опознания.

— Кто велел?

— Капитан Стратонов. Веди, говорит, покажи, признают или нет.

— Где вы его нашли?

— Возле Серпухова где-то.

Мины еще рвались. Одна упала вблизи, и все находившиеся в сарае люди попадали на солому лицом вниз. Упал и Прозоровский, закрыл голову руками, лежал долго, по спине пробегала дрожь, будто он плакал. Оторвал от соломы голову, и я встретился с ним глазами — в них, кажется, навсегда застыли страх, раскаяние и мальчишечья мольба о защите.

— Если признаю, что тогда?

— Оставь, говорит, у них, — ответил боец.

— Ладно, оставляй. Это наш человек.

Боец обрадовался:

— Вот и хорошо. — Он улыбнулся и примирительно взглянул на Прозоровского. — Вот и конец нашим скитаниям… — Боец поспешно вынул из кармана документы лейтенанта. — Это все его… Я могу идти?

— Да.

— Позвольте спросить: а как ваша фамилия?

— Капитан Ракитин, командир отдельного стрелкового батальона.

— До свиданья, товарищ капитан. — Насторожился, прислушиваясь к полету мины и ее падению, и выбежал из сарая.

Вернулся связист, бережно неся на белой лямке перевязанную руку. Схватив трубку и послушав, широко и по-детски радостно улыбнулся — услышал голос товарища. Ему впервые пришлось в боевой обстановке исправлять разрыв проводов. Я попросил соединить меня с дивизией. Он с тревогой и замешательством взглянул на меня.

— С дивизией связи нет.

Я написал полковнику Шестакову, что противник силой до полка движется на Тарусу, что первая его попытка проникнуть в город отражена, при этом подожжен один танк, что сейчас после непродолжительной огневой подготовки немец перешел в атаку более организованно, рассредоточив силы и охватывая город полукольцом, и хорошо было бы совершить артиллерийский налет на лес, где наблюдается скопление врага…

Связной спрятал записку в карман гимнастерки и, озабоченно взглянув на поле, по которому широкой цепью, медленно, не стреляя, шли немцы, подтянул ремень, поправил пилотку, автомат, будто прощался с нами навсегда, шагнул к пролому, нагнулся, чтобы не задеть за свесившиеся доски, и исчез.

— Скучный будет бой, — заметил Чертыханов. — Затяжной и тяжелый. Вижу по всему. Немцы берегут силы…

Я кивнул Прозоровскому. Он подошел, опасливо поглядывая в амбразуру на приближающиеся цепи и удивляясь тому, что это никого как будто не волнует, все спокойны или хотят казаться спокойными.

— Что с вами стряслось? — спросил я Прозоровского. — Где вы были?

— Отстал.

— Где отстали? Как?

— Во время налета… Я выпрыгнул из машины и побежал… Далеко от дороги отбежал… — Замолчал, переминаясь с ноги на ногу, озираясь на бойцов, на Чертыханова и морщась, как от боли, — ему стыдно было признаться.

— Ну?

— Когда раздался взрыв бомбы, я упал… и потерял сознание…

Чертыханов отвернулся, чтобы скрыть усмешку. Если бы Прозоровский там, в деревенской избе, не махал пистолетом перед лицом бойцов, если бы вел себя не так воинственно и заносчиво, если бы не похвалился тем, что отец у него командир дивизии, генерал-майор, то, возможно, он сейчас не был бы так жалок.

— Пришел в себя — вокруг никого, — прошептал он.

— Что дальше?

— Пошел по лесу…

— Куда?

— Просто пошел… — Взглянув в «амбразуру», он невольно отступил в страхе: по полю, серые и расплывчатые в тусклом свете дня, двигались немецкие цепи, безмолвные и ужасающие в неотвратимой медлительности, как привидения. А из рощи уже выскочили танки. — Стреляйте! — закричал Прозоровский. — Почему вы не стреляете?

— Рано. Боеприпасов мало, — сказал я. — Вы пошли не вперед, а обратно к Москве?

— Что? — Лейтенант с трудом уяснил, о чем я его спрашиваю. — Да.