Читаем Белый Север. 1918 полностью

— Да ведь такими темпами он тёмным и останется! Как вы его просвещать-то будете, ежели сами попам отдаёте?! Он, — Миха указал на дверь, через которую недавно вышел священник, — он ведь у вас не только праздники выбил! Они и консисторию восстановят, а там и закон Божий в школы вернут!

— Строго говоря, воспитание детей — обязанность родителей, так что если родители сочтут это необходимым…

Закончить Гуковский не успел — Миха саданул кулаком по столу, плюнул и пошёл на выход.

Оказалось, что раз праздник Вознесения Господня был объявлен государственным, присутствовать на нём должно было всё правительство. Так что в воскресенье, едва поужинав, члены ВУСО направились на торжественный молебен, прихватив с собой не успевшего отвертеться Максима.

Народ стекался к Троицкому собору рекой, что вызвало у Максима воспоминания о пандемии и связанных с ней тревогах. Ведь и сейчас чуть ли не треть союзных кораблей находились на карантине по испанскому гриппу; поговаривали, на них половина команды лежит в лежку и несколько человек уже умерли. Союзники клялись, что если на судне заболевает хотя бы один человек, весь экипаж не сходит на берег; но насколько эти меры надежны?

Люди выстроились в очередь и стали целовать вынесенные из собора иконы. Стоило кому-то в толпе кашлянуть, как воображение услужливо подсовывало Максиму яркие кадры из постапокалиптических фильмов про эпидемии. После толпа повалила в собор — и там, разумеется, места на всех не хватило. Множество людей осталось за дверями, и очень быстро Максим согласился бы поменяться местами с любым из них: мало того что внутри люди толпились, как в метро в час пик, так еще все помещение было щедро обкурено ладаном, а горящие свечи выжгли остатки кислорода. От монотонного пения хора Максим быстро поплыл и едва достоял службу до конца, не разбирая ничего. А весь праздничный понедельник он провалялся в постели — ноги гудели даже после сна, в горле першило. Но, по счастью, к вечеру все прошло, и назавтра Максим смог вернуться к работе. Узнав, что на следующую среду намечается ещё одно церковное торжество, Максим предусмотрительно сказался больным.

В следующий раз Миха явился только на расширенное заседание ВУСО, где обсуждался вопрос о задолженностях по зарплате бывшим советским «техническим» служащим.

— Большевики — прямой военный противник, — объяснял Чаплин. — Немецкие агенты и предатели Родины. Те, кто работал на них — коллаборанты.

— Да сами вы… вот это слово! — взорвался Миха. — Девчонка устроилась машинисткой — и уже виновата! Парень водителем пошёл — и всё, тоже виноват! В партию ихнюю не вступали, доносов не писали, а всё одно виноваты?! Что им, без работы сидеть надо было?! А жить — на что?! Помереть всем, что ли, лишь бы вы не записали в эти, как их бишь…

— Коллаборанты, — повторил Чаплин. — Какой они ждут зарплаты от правительства, против которого работали? Благодарить должны, что под суд не отправились.

— Ну спасибочки, барин, век не забудем вашей доброты! — прорычал Миха.

Максим видел, что негодование Михи разделяли и многие другие за столом. Лихач — заведующий отделом труда — хмурился и кивал каждый раз, когда Бечин возражал Чаплину. Лихач даже в помещении сидел в пижонской шляпе с большими полями, которая была велика ему на пару размеров и постоянно съезжала то на одно, то на другое ухо.

— А какие приказы и приговоры набирали те машинистки? Кого и куда возили те водители? Их счастье, что в партию не вступили! — самодовольно продолжил Чаплин.

— Довольно с меня! — вскричал Лихач. — Я лично обещал этим людям, что правительство вернет долги! Потому что любой труд должен быть оплачен, любой!

— Любой? — Чаплин прищурился. — Ах, любой… Как насчёт тех трудяг, что разрушали железнодорожное полотно на Мурманской дороге? Благодаря чему ни вооружение, ни снаряжение от союзников не поступили к нам в срок, а теперь приходится тратить силы на восстановление этого полотна. Этот труд, он тоже должен быть оплачен?

Лихач вскочил с места, смел со стола лежавшие перед ним бумаги, опрокинул стакан с водой и выбежал из зала заседаний. Тьфу, позер, и повторяет за Бечиным, нет бы что свое придумать… Однако это начало становиться дурной традицией — решать проблемы, драматически убегая с совещания. Чаплин поджал губы и только что не сплюнул вслед.