Читаем Белый Север. 1918 полностью

Разумеется, этот призыв возымел противоположный эффект. Все повскакивали, засуетились, загалдели одновременно. Лихач и еще двое выхватили оружие. Гуковский, единственный оставшийся на месте, глянул на Максима и страдальчески закатил глаза. Заседание по вопросам принципов народовластия затянулось на два часа, и Максим все это время ждал начальника, чтобы утвердить состав и регламент работы комиссии по досудебной сортировке арестованных. Но Чайковский слишком увлекся пространными рассуждениями о природе социализма: настоящий-де социализм строится на любви и братстве, а не на классовом антагонизме интересов. А теперь еще вот это.

— В городе попытка большевистского переворота! — переорал всех Чаплин. — Волноваться не о чем, ситуация под контролем!

Максим уже не в первый раз подмечал в речи Чаплина англицизмы, еще не ставшие в русском языке общеупотребимыми — сказывался опыт службы в британском флоте. Да и теперь Чаплин предпочитал проводить время в штабе Пуля. В доме с башенкой после того спора с Гуковским он больше не появлялся. Зато теперь вошел эффектно, не поспоришь.

— А по каким признакам вы распознали большевистский переворот? — спросил Максим.

Он находился возле самой двери, потому Чаплин услышал его и напряженно ответил:

— На здании вывешен красный флаг!

— А, флаг, — удивился Чайковский. — Так это же мы его повесили.

Все как-то разом затихли и замерли. Повисла томительная пауза. На лице Чаплина отображалась яростная борьба аристократического воспитания с потребностью ярко и емко выразить нахлынувшие эмоции. Воспитание победило, Максим даже ощутил к капитану уважение.

— Но почему вы используете большевистскую символику, господа?

— Это не мы используем большевистскую символику, — Чайковский пригладил бороду, с которой еще не сошли следы конспиративной краски. — Это большевики узурпировали великую русскую революцию и ее символику.

На лице Чаплина заиграли желваки, но обратно на крик он чудовищным усилием воли не перешел:

— Здесь слишком много людей, которые привыкли стрелять во всех, кто выступает под красным флагом. Я хочу, чтобы сегодня же его тут не было. Чтобы нигде этой дряни не было! Мы признаем только триколор — национальный символ России.

Он развернулся и вышел. Офицеры двинулись за ним, чеканя шаг. Их проводили гробовым молчанием, а потом как ни в чем не бывало вернулись к прерванному обсуждению. Однако на другой день красные флаги исчезли все до единого. Открыто ссориться с военной властью ВУСО не стремилось.

Когда Максим пытался разобраться в системе ценностей своих новых коллег, вынесенные из двадцать первого века знания скорее мешали, чем помогали. Да, проще всего было бы решить, что поддерживать идеи какой бы то ни было революции могут или дураки, или предатели — ведь все знают, что революция не привела ни к чему хорошему. В своем времени Максим так и рассуждал, но теперь, когда жизнь связала его с революционерами, пришлось разбираться в том, что они под революцией понимают; ведь не то же, что большевики… Работа приучила, что в серьезных случаях сперва следует собрать и проанализировать всю доступную информацию и только потом уже выносить суждения.

Вроде бы когда-то Максим читал, что свергли царя не большевики, а какие-то другие деятели — в школьном курсе это скучно называлось буржуазно-демократической революцией — и кто-то из них даже вошел потом в Белое движение. Но все равно раньше Максим считал, что большевики были основной движущей силой событий 1917 года. Однако изнутри картина выглядела иначе. Подлинной революцией, давшей надежду на демократические свободы, здесь считали февральскую, а большевиков с их октябрьским переворотом — ее врагами и узурпаторами. «Углублением Революции Россия опозорена и может быть погублена, если мы ее не спасем», сказал как-то Чайковский. Этот благообразный старик оказался бывалым революционером; в молодости он колесил по стране, собирая деньги на оружие для свержения царской власти, а после пытался основать коммуну — почему-то в Америке. Другие члены ВУСО тоже имели опыт борьбы с самодержавием, ссылок и тюрем. Душнила Гуковский полтора года просидел в одиночной камере, а после переломал ноги, прыгнув с лестницы — намеревался покончить с собой, чтобы не спятить в заключении. Максим не ожидал, что белое правительство будет полностью состоять из революционеров! И не только на Севере — в Уфимскую Директорию тоже вошли в основном эсеры, избранные в разогнанное большевиками Учредительное Собрание.