Читаем Белый пиар полностью

На комоде полыхает, разговаривает телевизор. Дверца платяного шкафа распахнута. На диване валяется пара впопыхах брошенных платьев, перекрученные колготки, коробка с туфлями. Полное ощущение того, что отсюда спешно эвакуировались. Спасались бегством.

Кева раздраженно щелкнул пультом телевизора. Наконец-то стало тихо. Прошел на кухню – в коридоре покорно переминался с ноги на ногу охранник.

На кухне сразу заметил у стены пластмассовую, дочиста вылизанную плошку. Рядом – блюдечко с водой. Открыл холодильник. Сразу бросилась в глаза баночка с кошачьим кормом «Муркас».

Кева достал початую банку. Позвал: «Кис-кис-кис-кис…»

Квартира оставалась столь же тихой и нежилой, как и три минуты назад.

– Здесь жил кошак, – подумал вслух Кева (его тяготила мертвая тишина квартиры). – Теперь кота – нет.

* * *

Внизу, выйдя на улицу из Юлиного подъезда, Кева спросил у виновато уменьшившегося в размерах неудачливого охранника:

– Козу только слушали? Или писали – тоже?

– Записывали… – промямлил стремщик.

– Сколько часов записи хранится?

– Двадцать четыре последних, – торопливо ответил «следопыт».

– У вас они есть?

– Да. В машине.

В «девяносто девятую», стоявшую у подъезда, уселись в ином порядке: Кева на переднее пассажирское сиденье, охранник – на заднее.

– Когда последний раз слышали дырку? – резко спросил Кева.

Передний полуобернулся, переглянулся с задним.

– Вынь ты наушник, – ласково посоветовал ему Кева. – Оглохнешь. И запись останови.

«Семафор» послушно вытащил наушник, выключил магнитофон.

Задний виновато проговорил:

– Ровно в семь утра включили телевизор…

– Та-ак, – ласково поощрил Кева. – Хорошо. А телку-то вы слышали?

Охранники опять переглянулись.

– Кряхтение? Звонки? Бульканье? Чистку зубов?

– Нет. Ничего, – решился и ответил первый – рулевой.

– Эх, эдельвейсы… – вздохнул Кева. – Чего ж вы здесь тогда торчите? Вы чего, ящика современного не видали? «Рекорды» все до сих пор смотрите? «Кэ-вэ-эны»?.. Не знаете, что такое таймер? А?..

Братки понурили свои огромные стриженые бошки.

– Где кассеты с записью?

– В бардачке, – с готовностью ответил первый – «водитель». – Все разложено по часам.

– Значит, так, колхозники, – строго проговорил Кева. – Вы лоханулись, мокрощелку отпустили? Давайте, отрабатывайте. Ноги в руки – и вперед, по соседям… Спрашивайте. Видели они телку? Когда в последний раз? С кем?

Охранники переглянулись.

– Базарьте с людьми без понтов, ласково, – продолжил инструктаж Кева. – Вы, мол, братья ее. Приехали издаля. Договорились: сеструха будет дома, а ее вдруг и нет. И вы, типа, за нее волнуетесь…

Сторожа опять переглянулись – приказ Кевы пришелся им не слишком по вкусу. Однако возражать не стали – покорно полезли из машины наружу. Постояли на холодке чуть-чуть – и потопали к подъезду.

Кева достал из бардачка кассеты с записями прослушки: всего того, что творилось в квартире девчонки в последние сутки.

Чтобы выработать дальнейший план действий, Кеве важно было понять: сама она решилась сбежать – или ее предупредили?

А если предупредили – то как? И – кто?

* * *

Кассету с записью последних трех часов Кева решил не прорабатывать.

Доверился охранникам, не слышавшим за это время в квартире девчонки-секретутки ничего, кроме телевизора.

Достал другую кассету. На ней значилось: «01.03.0* года – 02.03.0* года. 21.00—08.00».

«Как же так? – в первый момент удивился Кева. – Почему на трехчасовую кассету уместилась одиннадцатичасовая запись?»

Потом сообразил: магнитофон снабжен функцией VOR[30]. Значит, он ничего не писал, пока в квартире девчонки не раздавалось ни звука! «И эти долбодуи сразу не могли мне об этом сказать! Вот уж бакланы – так бакланы!..»

Кева засунул в магнитофон кассету, надписанную «21.00—8.00». Перекрутил ее на начало.

Приглушенный звук телевизора. Мявканье кота.

Звук льющейся воды. Позвякивание перемываемых тарелок.

Затем кран закрутили. Шуршание – видимо, вытирают тарелки. Вдруг приятный девичий голосок затянул: «Моя-я певица ум-мирает на-завтра-а!..» Голос смолк. Шаги. Шуршание. Снова шаги. Звук открываемой двери.

Входной двери.

Кева прибавил у магнитофона громкость и подался вперед.

Шаги в коридоре. Две пары шагов. Вдруг – шепот. Шелест чьих-то губ. Так тихо, что слов не разобрать. Кева сделал в магнитофоне громкость на максимум.

Затем вдруг явственный девичий вскрик: «Что?»

Какое-то шипение, возня в коридоре. Потом – неестественный, напряженный девичий голос: «Что тебе, Шпунтик? Опять лопать?! Фигушки!..»

Кева остановил запись. «Странно! Кот не мяукал, есть не просил, а она его – уговаривает. К ней явно кто-то пришел!»

Кева нажал «Play».[31]

Снова шаги – две пары шагов! Опять шепот (и снова – слов не разобрать!). Затем – звук открываемой двери (кажется – в ванную). Шуршание одежды.

Потом вдруг – опять отчетливое поскребывание. («Нет, это не кот – скребутся, кажется, снова в линолеум входной двери».) Затем – очень тихий, но все же отчетливый женский голос: «Все нормально». Голос, кажется, не хозяйки квартиры – другой женщины.

Снова открывается входная дверь…

Молчаливое шуршание… Одежда? Кажется, шелест купюр…