Вступление

Раннее утро на вершине крутого Восточного Мыса[1], самой восточной оконечности Сибири. Вершины стоят, припорошенные снегом, – это навевает мысль о первом прикосновении осенних холодов. Над Беринговым проливом, по которому в сторону севера медленно скользят по течению ледяные глыбы, небо ясное и безоблачное.

Пейзаж исполнен спокойного величия; где-то вдалеке, на горизонте, маячит остров Большого Диомида, за которым в проливе проходит граница между Америкой и Азией. С места, где я сейчас стою, я из одной части света заглядываю в другую: позади Большого Диомида синеет еще один остров, напоминающий туманную гряду. Это Малый Диомид, который принадлежит Аляске.

Все, что может окинуть взгляд, купается в солнечных лучах и в ярком сиянии моря, представляя ослепительный контраст с раскинувшимся позади меня клочком суши. Плоская, утопающая в болотах тундра на первый взгляд кажется мертвой и пустынной, но на самом деле вся равнина наполнена жизнью и звуками. Не встречая на своем пути горных преград, тянется она среди рек и озер в дальние края, в дельту Лены и еще дальше за ее пределы, мимо мыса Челюскина – к местам, уже недалеким от моей родины.

У подножия скалы, на которую я взобрался, видна группа женщин-чукчей в необычно скроенных меховых одеждах; на спинах у них мешки из оленьих шкур, наполненные травами и ягодами. Они входят в эти просторы такой живописной деталью, что я провожаю их взглядом, пока женщины наконец совсем не исчезают промеж зеленых склонов долины.

На узкой косе, с одной стороны которой идет лед, а с другой глянцем сверкает вода в лагуне, находится поселок Уэлен. Он уже начинает потихоньку просыпаться, один за другим зажигаются очаги в куполообразных палатках из моржовой кожи. Неподалеку от поселка, выделяясь резкими силуэтами над округлым гребнем холма, тянется, жуя мох, оленье стадо в окружении покрикивающих пастухов, которые ведут его на новое пастбище. Для всех этих людей сегодня обычный будний день, частичка повседневной жизни, для меня же – необыкновенный опыт. Этот пейзаж и люди означают, что, оставив на востоке последнее эскимосское племя, я добрался до самой Сибири и моя экспедиция подошла к концу.

Высокий утес, на котором я сейчас стою, и чистый воздух дают возможность разглядеть след наших саней на белом снегу, оставленный на краю земли, посреди самой отдаленной из областей Севера, где живут люди. Перед моими глазами проносятся тысячи небольших поселков, ради которых мы отправились в эту поездку, и меня вдруг наполняет огромная радость: нам удалось пережить настоящее приключение, во время которого мы приобрели немалый опыт пребывания среди людей, пожалуй, самых необычайных во всем мире!

Медленно продвигались мы по нехоженым тропам и повсюду узнавали что-то новое. Как долог оказался наш санный путь – продвижение вперед и вылазки по суше и по оледенелым морям, то в погоне за дичью, то в поисках людей? 20 000 миль или 5000 датских миль[2], половина окружности Земли? Да и какая, в сущности, разница – ведь для нас расстояние ничего не значило!

Радуясь успеху нашей санной экспедиции, я невольно возвращаюсь мыслями к одному эпизоду на Аляске, где весной все ждали прибытия отважных летчиков с другого конца земного шара[3]. И я всем сердцем благословляю судьбу, позволившую мне родиться в те времена, когда полярные исследования на собачьих упряжках еще не изжили себя. Ибо наш опыт вобрал в себя все очарование и разнообразие путевой жизни, а также возможность познать что-то новое; и вот уже во второй раз перед моими глазами пробегает узкая колея, оставленная нашими санями на белом снегу.

Меня переполняет теплое чувство благодарности ко всем нашим терпеливым и неприхотливым собакам. Изо всех сил трудясь вместе с нами, они оказывали нам такую помощь, какую только могут дать живые существа: они сражались с труднопроходимыми торосами, неистово гнались за добычей на охоте; а как они радовались, когда мы, голодные и истосковавшиеся по мясу, замечали вдали стойбище, пахнущее неведомыми людьми!

Именно этот опыт и лег в основу моего повествования о встреченных нами на пути незнакомых землях и народностях во всем их многообразии.

Теперь мне начинает казаться, будто все события моей жизни естественным образом дополняют друг друга. Моя благодарность опыту, полученному в пути на собачьих упряжках, перерастает в благодарность за мое детство, проведенное в Гренландии. Моей первой настоящей игрушкой были сани, и теперь сани помогли мне выполнить главную задачу моей жизни. Я с детства знал эскимосский язык, тогда как другим арктическим исследователям пришлось его учить; я жил бок о бок с гренландскими охотниками, и потому тяжелые условия экспедиции были для меня естественной формой труда. Можно сказать, что Пятая экспедиция Туле – не что иное, как счастливое продолжение моего детства и юности.