Получила твое письмо и перечитала его десять раз. Я даже плакала. Плакала, потому что не узнала тебя в этих строках. Где та сильная, умная, гордая Лариса? Где та, которая знала, чего хочет и не позволяла собой помыкать? Что он с тобой сделал? Что с тобой происходит?

Ты пишешь, что любишь его. Но почему тебе так плохо? Почему ты его боишься? Ларочка, пойми, когда один человек подавляет другого, когда заставляет скрывать отношения и держит в страхе – это не любовь. Это зависимость. Я боюсь за тебя. Мне кажется, ты сама не понимаешь, как глубоко в этом увязла.

Не верь этому человеку. Не верь, что он тебя любит. Милая моя, если он сейчас не готов признать вас как пару, что будет дальше? Он никогда не возьмет на себя ответственность за ваши отношения.

Я не хочу, чтобы ты оставалась в Северске, в чужом городе без поддержки. В отношениях, которые тебя уничтожают.

Милая моя, не надейся на счастливое будущее. Его не будет. Лучше быть одной, чем в страхе и под контролем этого человека.

Ты немедленно должна уехать из Северска. Возвращайся в Красноярск. Пусть рухнет весь мир, пусть будут проблемы с распределением, мы это решим! Главное – уезжай! Не отдавай свою жизнь человеку, который тебя погубит.

Лариса, я знаю, ты сильная. Ты справишься. Но если ты не уйдешь сейчас, потом будет поздно. Я это чувствую.

Пожалуйста, пиши мне чаще. Не замыкайся. Я с тобой.

Обнимаю крепко-крепко. Твоя Оля.»

Стерхова подняла глаза.

– Какое страшное письмо.

– Да этот мужик настоящее исчадье ада. – С усилием выдавил из себя Ромашов. – Так растоптать девчонку. Знать бы, кто он такой.

– Узнаем. – Стерхова положила исписанный листок обратно в конверт. – Теперь вся надежда на Добродеева. Если все сложится удачно, и он привезет письма Зориной, мы с вами узнаем имя этого негодяя. – Она обвела сотрудников взглядом. – Надеюсь, он еще жив.

<p>Глава 27</p><p>Тюменский призрак</p>

Домик охотничье-промыслового хозяйства стоял в стороне от поселка, за забором из старых досок, плохо побеленных известью. Постройка была низкой и покосившей, рядом, вплотную к стене, располагался холодный склад.

Стерхова вышла из машины. Прежде, чем она захлопнула дверь, Астафьев спросил:

– Я успею съездить к дому Петруниной?

– Успеешь, поезжай. Потом меня заберешь.

Она подошла к двери и дернула за ручку. Та не открылась, и Анна забарабанила в нее кулаком.

Звякнула щеколда, в открывшейся щели показался старик, судя по форме – охранник.

– Чего стучите?!

– Мне нужен директор или кладовщик. – Решительно заявила Стерхова.

– Начальства нет. Приходите позже.

На этих словах дверь закрылась, и громыхнула щеколда.

Стерхова забарабанила вдвое сильнее. Она замерзла, Астафьев уехал, и ей негде было согреться.

– Откройте!

– Ну, что?! Чего ты блажишь? – охранник снова высунулся в щель. – Сказано тебе, что начальства нет!

– Я следователь. – Она сунула ему под нос удостоверение.

– Следователь… – протянул старик и распахнул перед ней дверь. – Тогда проходи. – Он указал ей на стул. – Садись и жди. Они скоро будут.

В конторе пахло плесенью, порохом и кислыми дубильными веществами. На стенах висели ветхие трофеи: волчья шкура и оленьи рога. Охранник прошел к печке и сел на скамейку.

На одном из двух стульев уже сидел щуплый мужичок в затертом ватнике.

– Вам тоже за порохом? – прошепелявил он беззубым ртом.

– Я по другому вопросу, – ответила Анна.

– Стало быть, из города?

– Ну, да. Оттуда. – Немного помолчав, Стерхова спросила: – Бывали на Михайловской избе?

Вопрос был задан впроброс, но мужичок оживился и ответил вполне конкретно:

– Бывал. Хорошая избушка, крепкая.

– Уверены? – уточнила Анна, вглядевшись в его лицо.

Он с достоинством, неторопливо ответил: