Сенатор улыбнулся губами, но улыбка не дошла до его глаз.

– Я ценю профессионализм. – Он помолчал. – И ненавижу помехи. Уверен, вы тоже.

Анна сидела за столом, рассеянно постукивая пальцами по деревянной поверхности. Перед ней лежала фотография Тимура Холофидина – блеклое, факсовое изображение с неровными линиями и темными полосами. Она вглядывалась в его лицо, стараясь зафиксировать в памяти.

На вид ему было около сорока. Четко очерченные скулы, прямая линия носа, прищур внимательного человека. Глаза, в которых угадывалось что-то цепкое. Волосы темные, коротко стриженные. Кожа, возможно, смуглая, но факс не передавал всех оттенков.

От правого уголка губ к щеке тянулся тонкий белесый шрам. Не слишком броский, но если знать, то не спутаешь. Стертый и гладкий, он говорил о ране, зажившей много лет назад, может быть в детстве. Нож? Осколок стекла? Она задумчиво провела пальцем по бумаге, как будто могла ощутить этот след подушечками пальцев. Этот шрам мог стать ориентиром. Деталью, по которой можно узнать человека даже в толпе.

Астафьев появился в кабинете уже ближе к вечеру, когда на улице стемнело, а в коридоре управления слышалось оживление – сотрудники расходились по домам. Иван выглядел расстроенным и усталым: темные круги под глазами, расстегнутая куртка, торчащие волосы.

– Сына возил в больницу, – начал он, не дожидаясь вопросов. – Температура подскочила и началась рвота.

– Как он сейчас? – спросила Анна.

– Спит. Намучался мальчонка.

Она посмотрела на Ивана, хотела что-то сказать, но передумала, понимая, что жизнь не делится на удобные и неудобные моменты. В конце концов, дети важнее любой работы.

Стерхова взяла со стола факс, тонкие листы слегка помялись в ее пальцах.

– Почему не сказали мне, что Холофидин – зять сенатора Крамова?

Иван ненадолго замер. Короткая судорога пробежала по лицу, словно его застали врасплох. Потом он отвел глаза и провел рукой по затылку, явно не зная, как отвечать.

– Мне запретил Гедройц, – сказал он наконец.

Его голос прозвучал глухо и виновато.

Анна прищурилась.

– И вы согласились скрыть эту информацию? Зачем? Я бы все равно об этом узнала.

Астафьев шумно выдохнул, как будто из проколотого мяча вышел воздух.

– Это была не моя идея. Гедройц сказал, что информация о родственных связях не имеет отношения к делу. Если ее озвучить, начнется ненужный шум, и мы только собьем вас с толку.

Анна отложила факс.

– Думаете, он был прав?

– Думаю, что у нас дерьмовая ситуация! – отчаянно выпалил Иван. – Крамов – не тот человек, с кем стоит портить отношения.

Стерхова посмотрела на часы и спросила:

– Торопитесь домой?

– Чего уж теперь…

– Я не поняла.

– Нет, не тороплюсь.

Она встала и прошлась по кабинету.

– Хотела кое о чем вас спросить.

Астафьев покорно сел, не снимая куртки.

– Давайте.

– Вчера в доме Пелагеи Михайловны я говорила с вашей матерью. Она рассказала мне занимательную историю. В восемьдесят девятом году, когда Светлана училась в Северском ПТУ, в поселке пропали три человека: учительница Зорина, журналистка из Красноярска и один учащийся ПТУ. После этого училище закрыли. Что-нибудь слышали об этом?

– Слышал, что мать доучивалась в Енисейске. Ну, а так, чтоб в деталях – нет, не знаю. Я тогда еще не родился.

– Завтра утром приезжайте за мной к семи. Нам надо найти имена журналистки и пропавшего парня, а также номера уголовных дел по ним и по Зориной.

– Есть, приехать за вами в семь. – Отрапортовал Астафьев и заметил: – Дела наверняка в региональном архиве. Спросите лучше у Ромашова. Старик наверняка знает.

– Вспомнит ли? – усомнилась Стерхова.

– Вспомнит. – Уверенно заявил Иван. – У Евгения Павловича память лучше, чем у нас с вами.

– Он уже ушел?

Астафьев посмотрел на часы.

– Наверняка.

– Завтра в девять проведем совещание. Прошу передать это Добродееву и Ромашову. – Сказала Стерхова и сняла с крючка полушубок. – А сейчас отвезите меня домой.

<p>Глава 14</p><p>В лабиринте фактов</p>

С утра в кабинете царила напряженная атмосфера. Совещание группы длилось второй час, но ощутимого прогресса не было. Сложив руки на груди, Стерхова говорила и коротко отвечала на реплики коллег.

Добродеев, опершись локтями на стол, задумчиво покручивал в пальцах карандаш и поглядывал на Астафьева, который сосредоточенно водил пальцем по столешнице. Криминалист Ромашов сидел чуть поодаль и неторопливо перелистывал бумаги с результатами экспертиз.

Стерхова изложила коллегам информацию, накопившуюся за последние двое суток. История про Совиную Плаху вызвала скорее любопытство, чем подлинный интерес. Добродеев скептически хмыкнул, Астафьев закатил глаза, а Ромашов буркнул, что такие сказки годятся лишь на то, чтобы пугать ими детей.

А вот медная пластина с эмблемой и надписью вызвала жаркие споры. Добродеев предположил, что она попала на зимовье случайно. Он, как и другие, сомневался, что артефакт с такой символикой мог что-то значить.

– «Клинок и коготь»… – пробормотал Астафьев, разглядывая гравировку на пластине. – Звучит угрожающе. Похоже на название секты.