Читаем Белые витязи полностью

   — Я поехал на огонь. Наши громили Крышино, из ближайших турецких траншей, действительно, били по Скобелеву... Били залпами. Указание довольно ясное, где искать Михаила Дмитриевича. Действительно, смотрю, и оказывается, что с левого фланга нашего на белой лошади своей несётся Скобелев, осматривая позиции. Мчится он не за цепью, а перед ней, не обращая внимания на град осыпающих его пуль... Издали уже я вижу фигуру генерала... Вот он остановился как вкопанный шагов за двести от ложемента турок. Лошадь не шевельнёт ушами. Сам он высматривает турецкую позицию, а выстрелы неистово так и гремят оттуда...

   — Что вы это напрасно подвергаете себя опасности! — заметил ему кто-то.

   — Нужно же показать своим, что турки не умеют стрелять!

В сущности, он высматривает таким образом неприятельские позиции и потому всегда хорошо ориентирован и знает расположение турок столько же, сколько и своё...

В четыре часа мы отправились к нему.

Ак-паша, как называли его турки, белый генерал, занимал в Брестовце землянку. Там он спал и работал. Во дворе большой шатёр, куда ежедневно сходятся обедать по сорока, по пятидесяти офицеров. Гостеприимство Скобелева не знало границ в этом отношении.

   — А я жду теперь неприятностей из главной квартиры! — сообщал он.

   — За что?

   — Поддался личному впечатлению. Отдано приказание никого не выпускать из Плевно — ни турок, ни болгар...

   — Зачем?

   — А затем, чтобы ещё тяжелее сделать положение осаждённых... А тут из Крышина подъехало сорок подвод с ранеными христианскими женщинами и окровавленными детьми. Голодное всё, жалкое... Они ревут, просят их выпустить из этого железного кольца, которым мы охватили город...

   — Вы их, разумеется, и выпустили?

   — На все четыре стороны... А теперь за это влетит.

   — Почему же узнают?

   — Вот! Я сам донёс об этом.

И кстати, я вспомнил сцену, виденную несколько дней назад. Несчастную старуху, вышедшую из Плевно и попавшую на позицию другого генерала, по его приказанию гнали казаки назад в осаждённый город нагайками.

Не успел я здесь пробыть и трёх дней, как 27 октября вечером было получено из главной квартиры приказание занять первый кряж Зелёных гор и укрепиться на нём. Подробности и значение этого дела рассказаны в моём «Г оде войны». Здесь же я заимствую из него только эпизоды, относящиеся непосредственно к Скобелеву.

Приготовления и делу начались с утра. Чистили ружья, перевозили поближе к батареям снаряды, собирали как можно более шанцевых инструментов, солдаты переменяли, по стародавнему обычаю, бельё, надевали на себя всё, что имели лучшего. Начальники обходили свои части, приготовляя их к не совсем обычному ночному бою. Большинство солдат были новички. За них боялись особенно. В офицерах тоже оказывался большой недочёт, потому что убыль между ними ещё не пополнена была, да и пополнить её не из чего. Это особенно смущало. «Ах, где те, с которыми мы брали Ловец и плевненские редуты!» — поминутно повторял Скобелев... Большинство их лежало уже в чужой земле, другие томились в лазаретах — назад редко кто возвратился: или раны ещё не залечены, или после ампутаций пришлось уйти на родину калекой. Многие из нынешних офицеров были ещё внове, их не знали вовсе, на оставшихся старых боевых товарищей смотрели с сожалением. Первыми пойдут в бой, показывая пример, первыми, разумеется, и лягут. Со стороны в Брестовце и лагерях не было заметно ничего особенного. Также целый день играла музыка, а в Углицком полку с утра заливался хор песенников... День начался холодный, сырой и мрачный...

В четыре часа Скобелев выехал из Брестовца, по своему обыкновению одетый с иголочки, свежий, даже раздушенный. Тонкая фигура его на белой лошади действительно производила сильное впечатление в этот серый день, когда кругом до такой степени густился туман, что в полуверсте деревья казались какими-то смутными пятнами, точно там ещё гуще лежала мгла. Скобелев тогда составлял для меня загадку. Неужели в этой железной груди нет места страху, опасениям, тоске, охватывающим каждого перед боем? Я обратился к нему с прямым вопросом.

   — Жутко, разумеется. Не верьте, кто скажет вам иначе...

   — Знаете, — продолжал он потом, припоминая разговор за обедом с английским полковником Гавелоком, — теперь не время рассуждать, критиковать, отчаиваться... Вы говорите — талантливым людям беречь себя следует... Умирать надо — и мы умрём с радостью, лишь бы не срамили России, лишь бы высоко держали её знамя! Хорошо умереть за свою родину... Нет смерти лучше этой...