Читаем Беллона полностью

Я когда по Германии шла - мне немка одна чемоданчик подарила, а в нем всякой одежды полно. Пришла я в избу Ниловны - сохранилась изба. Ниловны нет, мамы нет, я есть. И победа есть.

Я в честь победы нарядилась во всю немецкую богатую красивую одежду - юбочка плиссированная, шерстяная, кофточка нежная, прозрачная, с гипюром по вороту, туфлишки ярко-алые, лодочки, каблучки-шпильки, - да пришла вечером в наш клуб. А мне девки говорят: "Отменно фашистам послужила, ты, нищенское отродье, колдунья вшивая!" Меня как молотком по голове ударили. Я просто хотела покрасоваться. Победе порадоваться!

На другое утро меня в сельсовет вызывают. В комнату заводят. Там сидит офицер, погоны на плечах. Разглядывает меня, как стрекозу на булавке.

Цедит сквозь зубы: "Ну давай, колись, гнида, как ты в Германии шиковала, как пила-ела, как страну свою родную предавала, на врагов наших работала!" Я оцепенела. Не знаю, что и сказать. Вспомнила Риту на плацу, и как Наттер ее била смертным боем, и как из Риты кишки ползли. Офицер с табурета встал, шагнул ко мне и залепил мне пощечину. Язык мой за меня развязался. Я говорила, а голоса своего не слышала. Говорила все, как было. И не видела ничего. Потом кончила говорить. Прозрела. Вижу - офицер сидит, пишет все в тетрадке. И я свою тетрадочку вспомнила. Думаю: если не убьют, приду и это все запишу тоже.

1 июня 1945

Меня возили в город на допрос. Другой дядька допрашивал меня. Иногда вежливый был, сладкий, как сироп. Иногда как взбесится! И тогда крепко бил. Привязывал к табурету веревками и бил кулаком по голове, и я падала вместе с табуретом. Орет: "Почему в Германию ушла?! Почему на фашистов работала?!" А я ему взяла и крикнула в лицо: "В Германии немцы пытали, а на родине свои!" Он весь побелел.

Стоит у окна, курит, от битья отдыхает. Я осмелела и говорю разбитым ртом: "Дядя, а можно вас спросить?" У него рука с папиросой в воздухе застыла. Он медленно повернулся ко мне и отвечает: "Ну, спроси". Я спрашиваю: "Сколько лет вам было, когда война началась?" Он прищурился зло: "Ну, тридцать пять". А я говорю: "А мне десять. Всего десять! А почему вы меня не спасли от фашистов? Не защитили?"

И в комнате, где он меня бил, молчание повисло. Потом он спрашивает: "Так тебе всего пятнадцать?"

И я молчу. Ничего не говорю. Тогда он подходит, развязывает мне связанные руки, отвязывает мне ноги от ножек табурета и толкает меня в спину: "Иди. Иди и больше никогда мне на глаза не попадайся".