Читаем Белинский полностью

В факте «примирения» Белинского с действительностью, безусловно, проявилось влияние Гегеля. Здесь на русского критика оказали воздействие консервативные выводы немецкого философа, в крайней форме изложенные в «Философии права». В этом труде Гегель провозглашает примирение с действительностью и подчинение личности государству, которое в его изображении является «шествием бога в мире», примиряющим все противоречия (см. 17, 7, 16, 268). Белинский как раз в годы «примирения» познакомился через Бакунина с этой работой и воспринял ее однобоко, сосредоточив свое внимание преимущественно на консервативной гегелевской системе. В «Очерках Бородинского сражения» он называет всякое государство «установлением божьим» и пытается доказать необходимость для всех членов общества полного подчинения ему. Он заявляет, что между государством, являющимся «высшим моментом общественной жизни», и субъектом, стремящимся «к своему личному удовлетворению», неизбежно возникает борьба. Это борьба противоположностей: общего (государства, общества) и единичного (субъекта, личности). Однако каждый человек представляет собой не только единичное по своей личности, но и общее по своему духу (см. 3, 3, 340). Поэтому он смиряется перед тем, что является родным его духу — перед обществом и государством, и борьба противоположностей оканчивается примирением на основе подчинения единичного общему, субъекта государству.

Анализируя эти высказывания Белинского, советский философ М. М. Григорьян (см. 19) доказывает, что критик свои аргументы в пользу примирения личности и государства заимствовал из гегелевской концепции внутреннего тождества субъекта и объекта, сделав при этом отступление от диалектики Гегеля, утверждавшего, что примирение противоположностей есть их высший синтез с сохранением рациональных элементов обеих сторон. К этим правильным положениям Григорьяна следует добавить, что не только Белинский, но и сам Гегель в своей консервативной концепции государства отступил от диалектики. Это впоследствии понял и русский критик. Отрекаясь от своих «примирительных» настроений, он назвал их «дикими убеждениями, занятыми по слухам у гегелизма, в котором и не перевранном так много кастратского… противоположного и враждебного живой действительности» (3, 12, 38).

Из всего этого можно сделать вывод, что друзья Белинского, объяснявшие его «примирение с действительностью» влиянием неправильно понятого Гегеля, имели для этого основания.

Однако философские взгляды Белинского в период «примирения» не сводились к восприятию консервативной системы немецкого философа. Плеханов был прав, отмечая большой шаг вперед в развитии идей критика в это время. Этот шаг вперед заключался в разработке некоторых важных сторон диалектического метода, в чем сказалось положительное влияние Гегеля. Не меньшую роль сыграли здесь и самостоятельные научные поиски Белинского, который, хотя и пришел к «примирению» с действительностью, все же не переставал искать выход из нее.

Тут проявилось еще одно очень важное отличие в подходе к действительности Гегеля и Белинского. Немецкий философ рассматривал ее чисто теоретически, призывая лишь к умственной активности. Подобное отношение к ней нередко обнаруживает в годы «примирения» и русский критик. Но временами и в эти годы у него прорывается истинная направленность его миросозерцания, нацеленного на преобразование мира. Пока он говорит об этом умеренно. В октябре 1838 г. он пишет Бакунину: «У меня надежда на выход не в мысли (исключительно), а в жизни, как в большем или меньшем участии в действительности, не созерцательно, а деятельно» (3, 11, 317). Следовательно, уже тогда Белинский обращается к действительности для того, чтобы знать, как действовать.

Как уже говорилось, критик и в период «примирения» совсем не идеализирует русскую действительность, но он приходит к правильной мысли, что не считаться с нею нельзя. «Действительность, — пишет Белинский, — есть чудовище, вооруженное железными когтями и огромною пастью с железными челюстями. Рано или поздно, но пожрет она всякого, кто живет с ней в разладе и идет ей наперекор» (3, 11, 288). И еще: «Действительность мстит за себя насмешливо, ядовито, и мы беспрестанно встречаем жертвы ее мести» (3, 11, 285). Таких жертв в мрачную николаевскую эпоху было более чем достаточно. Белинский не может не учитывать опыт декабристов. И он указывает на эфемерность стремлений к общему благу, если это «благо мечтательное, а не действительное» (3, 11, 286).