Читаем Белинда полностью

— Еще один шедевр, которого никто никогда не увидит, — начав стягивать джинсы и свитер, рассмеялась Белинда.

— Лифчик, трусики, все, пожалуйста, — щелкнул я пальцами, чем вызвал у Белинды новый приступ смеха.

Белинда вынула заколки из волос, потом сгребла вещи в охапку и отнесла в коридор.

— Замечательно, — установив свет и треногу, сказал я. — А теперь садись на диван, а я рассажу вокруг тебя кукол.

— А у них есть имена? — спросила Белинда и протянула руки, чтобы взять у меня кукол.

— Мэри Джейн, и Мэри Джейн, и Мэри Джейн, — ответил я, объяснив, какие из них французские, а какая немецкая. — Вот это Брю, стоит немерено, а улыбающийся малыш называется пупсом.

Мои объяснения еще больше развеселили Белинду. Она нежно трогала их спутанные парики и выцветшие платьица. Ей понравились куклы размером побольше, девочки с длинными локонами. Серьезные личики, темные нарисованные бровки. Правда, тут не хватало чулочка, там — туфельки. Нет, надо срочно навести порядок. И сменить ленточки в волосах.

Хотя на самом деле и без чулочек и туфелек они были чудо как хороши, даже несмотря на сколы и истлевший тюль. Но я ничего не сказал Белинде и молча следил за тем, как ее тонкие пальцы сражаются с крохотными пуговками.

Да, именно то, что надо!

И я начал фотографировать. Белинда подняла на меня удивленные глаза. Снято. Прижала к обнаженной груди куклу Брю с длинными волосами, и они обе таращили на меня одинаковые голубые глаза. Усадила кукол себе на колени. Снято. Перекатилась на живот и вытянулась на кушетке среди разбросанных кукол, с их торчащими капорами и шляпками с перьями: подбородок покоится на согнутой в локте, утопающей в красно-коричневом бархате руке, выставленная на всеобщее обозрение голая попка — гладкая, как у младенца. Снято.

Потом Белинда взяла самую большую куклу: кудрявого немецкого пупса в ботиночках на пуговицах, — и легла на спину, раздвинув колени. А куклы смотрели на нее блестящими стеклянными глазами.

Я заметил, что она, как всегда, впала в транс, едва я защелкал затвором фотоаппарата.

И наконец, когда она соскользнула с кушетки, опустилась на колени и повернулась вполоборота, прижимая к себе Брю, по мечтательному выражению ее лица я понял: вот она, моя следующая картина. Две картины — эта и с Белиндой на латунной кровати — ждали меня впереди, и весь остальной мир сразу перестал для меня существовать.

На следующий день Белинда довольно рано убежала из дому, чтобы посмотреть новый японский фильм.

— Думаю, ничто не должно отвлекать тебя от картин, которых никто никогда не увидит. Я права?

— Я все равно не в состоянии читать все эти субтитры. Так что беги!

— Нет, ты просто невозможный человек! Ты засыпаешь посредине симфонии, ты искренне считаешь, что Кувейт — это человек, ты не выносишь иностранные фильмы, и ты еще имеешь наглость переживать по поводу моего образования! Какой ужас!

— И вправду ужас, — хмыкнул я.

Белинда взяла в руки фотографии с куклами.

— Та, где ты на коленях. А еще серия снимков на латунной кровати. Я хочу сделать шесть панно, типа страницы в книжке комиксов, на которых ты будешь показана в разных ракурсах через прутья кровати.

— Потрясающе! — Белинда стояла, уперев руки в бедра и выставив вперед грудь, обтянутую черным свитером. Во рту у нее, как всегда, была жвачка. — И что, ты спрячешь картины в подвал или просто сожжешь?

— Не наглей! И вообще, в кино опоздаешь.

— Ты сам-то понимаешь, что совсем свихнулся? Я серьезно, да-да-да.

— И что было бы, если бы я их выставил? Если бы их увидел весь мир? Если бы их в пух и прах разнесли в «Тайм», «Ньюсуик» и в остальных газетах, а «Нэшнл инкуайрер», «Артфорум», «Арт ин Америка» и прочая и прочая назвали бы меня гением и растлителем малолетних, воплощением реинкарнации Рембрандта и похитителем детей? И что тогда станет с тобой? Мисс Белинда без фамилии, без семьи, без прошлого! Когда твои фото появятся во всех газетах страны! И можешь не надеяться. Все будет именно так. Эта история с плохим концом.

Твердый взгляд, очень серьезный взгляд. Обладательница такого взгляда словно говорит: «Мне не шестнадцать. Я тебе в матери гожусь. Естественно, тогда, когда не чмокаю жвачкой».

— А тебе не слабо это сделать? — спросила она, причем не с подковыркой, а совершенно серьезно.

— А что, если я скажу: это вопрос времени. А что, если я скажу: ни один художник не будет работать над картинами с моим энтузиазмом, коли не собирается их выставлять. А что, если я скажу: для меня это — будто ходить по краю пропасти, зная, что в один прекрасный миг, когда закроешь глаза, ты можешь упасть вниз. Я не говорю: завтра. Я не говорю: через неделю, через месяц или даже через год. Я имею в виду, что могу пустить насмарку дело всей моей жизни, разрушить дело всей моей жизни, а потому здесь требуется определенное мужество, да, мужество, но рано или поздно…

— Если ты решился такое сказать, тогда я тоже скажу. У тебя больше мужества, чем ты думаешь.

— Но давай все же вернемся к тебе. Представь себе, что твои родители или кто там у тебя есть откроют «Тайм» и увидят там твой портрет кисти Джереми Уокера!