Читаем Беглянка полностью

В то утро Кларк был целиком поглощен дорожным движением (они выехали на сороковую автостраду), и он не знал, как поведет себя фургон; резкие ответы, прищур глаз, даже легкое раздражение от ее восторгов – все это вызывало у Карлы взволнованный трепет. Точно такой же трепет вызывала у Карлы его былая неустроенность, его одинокая жизнь, известная ей с его слов, та нежность, с которой он умел обращаться с лошадью и с ней самой. Он казался зодчим их общего будущего, где ей отводилась справедливая и упоительная роль пленницы. «Ты сама не понимаешь, чего себя лишила», – написала ей мать в единственном письме, которое получила Карла и оставила без ответа. Но в те лихорадочные мгновения предрассветного бегства она и впрямь не знала, чего себя лишила, хотя весьма смутно представляла, что будет дальше. У нее вызывали презрение родители, их дом и задний дворик, их поездки и фотоальбомы, кухонный комбайн и туалетная комнатка, стенные шкафы и подземная оросительная система. В скупой записке Карлы выделялось слово «настоящая». Меня всегда притягивала настоящая жизнь. Знаю, вам этого не понять.

Автобус сделал первую остановку в соседнем городке. Автовокзалом служила бензоколонка. Именно та, куда они с Кларком в начале совместной жизни ездили за дешевым бензином. В ту пору их мир ограничивался несколькими окрестными городками, где они подчас изображали из себя туристов, пробуя фирменные блюда в захудалых гостиничных барах. Свиные ножки, квашеную капусту, картофельные оладьи, пиво. А по пути домой орали песни, будто всю жизнь прожили в деревне.

Прошло совсем немного времени, и эти вылазки стали казаться тратой времени и денег. На такое транжирство шли только те, кто еще не узнал, что почем.

Она расплакалась; слезы подступили незаметно. Заставила себя перенестись мыслями в Торонто, продумать первые шаги. Такси, незнакомый дом, одинокая постель. А завтра – телефонный справочник, адреса конноспортивных школ, разъезды, поиски работы.

Ей трудно было это представить. Как она сядет в трамвай или в метро, как станет ухаживать за новыми лошадьми, как поведет разговор с новыми людьми, как научится жить среди орды чужаков, где не будет Кларка.

А ведь такая жизнь, такой город выбирались как раз по этому принципу: чтоб там не было Кларка.

Странный, пугающий образ ее будущего мира, каким он теперь виделся, приобрел отчетливую форму: в нем для нее не было места. Она станет бродить, раскрывать рот, чтобы произнести какие-то слова, делать одно, другое. Но на самом деле в том мире ее не будет. А самое невероятное – что она уже на это решилась, уже ехала в автобусе, надеясь открыть себя заново. Как могла бы сказать миссис Джеймисон (и с удовлетворением сказала бы сама Карла), она теперь сама распоряжалась своей жизнью. И никто больше на нее не вызверялся, не вымещал на ней свою хандру.

Вот только о чем теперь будут ее заботы? Как она поймет, что жива?

Сейчас, когда она убегала от Кларка, он все еще удерживал свое место в ее жизни. Но чем заполнить его место, когда побег закончится? Что другое – кто другой – будет так же неистово гнать ее вперед?

Кое-как уняв слезы, она почувствовала озноб. Совсем расклеилась, а ведь нужно было собраться, взять себя в руки. «Возьми себя в руки», – приказывал ей Кларк, проходя через комнату, куда она забивалась, чтобы не разреветься; в самом деле, именно это от нее сейчас и требовалось.

Автобус в очередной раз остановился. Это был третий городок, считая от того, где начался ее путь, – значит второго она даже не заметила. Наверняка они там останавливались, водитель объявлял его название, а она ничего не видела и не слышала в тумане страха. Вскоре они выедут на главную магистраль и помчатся в Торонто.

И там она исчезнет.

Она исчезнет. Какой смысл тогда брать такси, давать шоферу новый адрес, наутро вставать, чистить зубы, куда-то идти? Зачем искать работу, поддерживать в себе силы, мотаться в транспорте?

У нее возникло такое ощущение, словно ее ступни ушли далеко-далеко. На каждое колено, обтянутое незнакомой отглаженной брючиной, словно навесили по гире. Карла оседала на землю, как больная лошадь, которая больше не поднимется.

В автобусе уже появилось несколько новых пассажиров и почтовых посылок. На тротуаре стояла женщина с малышом в прогулочной коляске: они беспрестанно кому-то махали. У них за спиной находилось кафе, которым была отмечена автобусная остановка; оно тоже пришло в движение. Витрины и кирпичные стены почти расплавились и пошли волнами. Опасаясь за свою жизнь, Карла подалась вперед тяжелым туловищем, свинцовыми ногами. Споткнулась, закричала:

– Выпустите меня.

Ударив по тормозам, водитель досадливо бросил:

– Вы же до Торонто билет брали.

Пассажиры стали коситься на нее любопытными взглядами; им, похоже, было невдомек, что ее терзает боль.

– Мне нужно сойти.

– Туалет в конце салона.

– Нет. Нет. Мне нужно сойти.

– Я ждать не буду. Понятно? У вас внизу багаж есть?

– Нет. Есть. Нету.

– Точно нет багажа?

Чей-то голос сказал:

– Клаустрофобия. Сразу видно.