От нечего делать Василенко принялся переобувать лапти.

— А ты доложи — ждут мол, — посоветовал ординарцу Лоскутов: ему надоело неудобное сидение на подоконнике и он слез с него, затоптался на месте.

— Позовет, когда время придет, — отозвался Исаев.

— Гад! — вдруг возмущенно закричал за дверью Василий Иванович. — Вот гад!

Чапаевцы встрепенулись, повскакали с полу. Но в кабинете наступила прежняя тишина, и как чутко к ней ни прислушивались командиры, они не могли уловить ни малейшего шороха.

— Я сейчас… в окно посмотрю! — обрадованный своей находчивостью, взволнованно прошептал от порога разведчик Семен Кузнецов. И он скрылся за дверью, забыв ее притворить.

Выбежал за ворота, попытался открыть калитку палисадника, но она не поддавалась. Тогда он перелез через изгородь и, скользя по обледенелому, еще не растаявшему здесь снегу, забрался на высокую завалину. По спине хлестали мокрые ветки бузины.

В помещение штаба Кузнецов вошел запыхавшимся. Товарищи окружили разведчика.

— Ну?.. Чего молчишь?

Тот развел руками и, запинаясь, проговорил:

— Сидит… Сидит на столе и книжку читает.

Командиры переглянулись и снова уставились на Кузнецова.

— Эко чушь несешь! — вспылил Василенко. — Чего, спрашиваю, чушь всякую несешь?

— Я… правду говорю.

В это время Исаев бесшумно приоткрыл дверь, посмотрел в комнату. Затем дверь отворил пошире и переступил порог. За ним последовали Лоскутов, Соболев…

Заходя в кабинет, чапаевцы пристально вглядывались в сухощавую фигуру сидящего на столе командора.

Расселись на расшатанные, скрипучие стулья. И тут Василий Иванович спрыгнул на пол, подбежал к окну. А увидев шедшего по дороге старика, застучал кулаком в раму.

— Эй, эй… Товарищ учитель!

Обернулся, приказал:

— Учителя позовите.

Озинский, учитель, только вчера беседовавший с Чапаевым о нуждах школы, вошел в кабинет в сопровождении Исаева. В руке он держал корзину, наполненную проросшей картошкой.

— Читай! — Василий Иванович взял учителя за плечо, повел к столу. — Читай.

Принял из рук старика корзинку, поставил на пол.

— На стол, на стол садись.

Трясущимися, озябшими руками учитель достал очки, оседлал ими нос.

— Слушайте! — возвестил Чапаев. — Чтоб тихо было. — И повел ладонью по жидким, прилипшим ко лбу волосам.

Старик волновался. Он то выкрикивал громко отдельные слова, то говорил хрипящим шепотом. Суровые, обветренные лица чапаевцев были обращены в его сторону. Командиры продолжали недоумевать: к чему Чапаев приказал читать им про какого-то Челкаша?

Постепенно старик успокоился. Волнение схлынуло, и он громко, ровно, как привык делать в классе, продолжал чтение. Наконец-то ему удалось овладеть вниманием чапаевцев.

Лоскутов собирался закурить, но так и забыл о козьей ножке и спичках, зажатых в руке. Кто-то уронил на пол кисет, и на него покосились все укоризненно.

По лицу учителя пробегала легкая, еле заметная улыбка. Он мельком оглядел чапаевцев и остался доволен. Первый раз в жизни его слушателями были взрослые.

Прочитаны последние строки. Соболев с сожалением спросил:

— Все?

— Все, — вытирая платком виски, ответил учитель.

Молчали, точно ждали чего-то еще.

К старику подошел Чапаев.

— Кто, кто написал так? — рука сильно сжала плечо учителя. — Кто так здорово?.. Жизнь всамделишнюю обрисовал?

— Рассказ этот — «Челкаш» — Максим Горький написал. Из низов он, с малых лет по людям ходил… Горького много в жизни видел. Всю Россию исходил и захотелось ему правду до народа довести, глаза людям раскрыть.

Василий Иванович натужно морщил лоб, обхватив рукой подбородок, и горячим шепотом произносил:

— Гоголя читал, Чичкина помню. У Тургенева, говорили, хорошие написаны сочинения… А вот Горький — сразу видно — народный писатель. Потому что сам из народа, нашей породы.

Оглядел своих боевых товарищей и улыбнулся. Казалось — день этот раскрыл новую страницу в большой волнующей жизни, и она обогатила его чем-то значительно весомым. И это радовало Василия Ивановича.

…Через два дня в ясное погожее утро отряды Чапаева выступили в поход на мятежный белоказачий Уральск.

Мосоликовы луга

Шпанин устало посмотрел на невысокого, вертлявого мужика, по прозвищу Мосолик, и спросил:

— Пишешься ты как, Прокофий?

— Ярочкин моя фамилия. Нас на яру девять дворов.

Записав Мосолика в список, Шпанин поднялся с треногого стула и положил в оттопыренный карман гимнастерки исписанную бумажку. Обращаясь к толпившимся у стола мужикам, он решительно сказал:

— Поехали.

Перед сельсоветом у коновязи стояло несколько подвод. Лошади ожесточенно махали хвостами, отгоняя мух.

Расселись по телегам и тронулись в путь. На передней подводе ехал Мосолик, с ним рядом сидели сухощавый старик и веснушчатый парень.

— Травы нынче хорошие, — заметил старик и вздохнул. — Одна вот беда: с войной никак не покончим.

— Весь и корень в том, — серьезно сказал Мосолик.

Веснушчатый парень улыбнулся. Мосолику не шла серьезность. Его все знали как занятного балагура и шутника.

— Ты историю какую-нибудь расскажи, — обратился к Мосолику парень.