На полу в комнате валялись легкие завитки стружек, палки, обрезки тонких дощечек. И ненастье уж не удручало ни того, ни другого. Весело жилось в эти дни и Мишке: он гонял по комнате золотые колесики-стружки, прыгал Костику на спину, усаживался ему на плечо и рассказывал свои уютные нескончаемые сказки.

В конце четвертого дня Тимка и Костик сидели на полу и любовались своим фрегатом «Чапаевец Круглов». У этого фрегата в тридцать сантиметров длиной все было как у настоящего парусника: и бушприт, и мачты, и руль. Не хватало лишь парусов — упруго надутых попутным ветром парусов. Тогда-то их легкий увертливый корабль забороздит воды морей и океанов.

— Тимк, а из чего мы сделаем паруса? — спросил Костик, вдоволь наглядевшись на фрегат с тонким, гордо поднятым вверх носом. — Давай из платков? А?

Тимка покривил губы.

— Боевой фрегат с пестрыми, в клетку парусами? Не пойдет! Это тебе не балаган!

— А из чего же? — Костик провел порезанным пальцем по бушприту. — Для снастей у нас есть суровые нитки, а вот паруса…

Поворошил Тимка кудри, вившиеся из кольца в кольцо, потянулся с хрустом в суставчиках, сцепив на затылке руки. Внезапно он вытянул шею, прислушался.

— Тсс! Ни слова!

Костик глянул на Тимку и тоже прислушался.

Тихо. Тишина вдруг стояла необыкновенная, прямо-таки первобытная. Точно на всей планете, кроме Костика и Тимки, не осталось ни одного живого существа.

«Почему же так тихо?» — хотел было спросить Костик брата, но тут Тимка вскочил, выбежал на веранду и ну давай отплясывать.

— Тимка! — всполошился Костик. — Что с тобой стряслось?

— Дождь!.. Или не слышишь? — крикнул Тимка, на секунду приостанавливаясь. — Дождь кончился!

И снова пустился в пляс.

Костик тоже бросился на веранду. Увернулся от Тимки, пытавшегося его облапить, спустился на крылечко.

Низко над почерневшей влажной крышей дачи плыли на север рваные мышиного цвета облака. Плыли торопливо, обгоняя друг друга, будто их где-то заждались, и они вот безнадежно опаздывают.

— И верно перестал! — весело сказал Костик. — Вот только с крыши капельки тюкаются.

Где-то далеко-далеко, но поразительно отчетливо звякнула дужка ведра. У оврага застрекотала, прочищая горло, сорока. А в детском саду шлепала по мутным оловянным лужам тетя Мотя — босиком, в подоткнутой высоко юбке. Мелькали полные белые икры ног. В вытянутых руках тетя Мотя несла противень с горячими булочками. Костик точно знал, что булочки с пылу, — по еле уловимому тонкому аромату.

С каждой минутой мир наполнялся все новыми и новыми звуками. Обычно на них не обращаешь внимания, но сейчас, после стольких дней затяжного ненастья, все-то, все радовало: и робкий пока еще птичий гомон, и утробистое мычание чьей-то буренки, и повизгивание прыгавшей у калитки Белки, истосковавшейся по Костику, и даже горьковато-едкий, приятно щекочущий ноздри синий дымок… Дымок от тлеющих в костерке вишенных сучков.

— Костька! — подала свой голос и Маришка, показываясь над заборчиком, тоже почерневшим, точно обуглившимся. — Костька, ты не раскис?

— А нам с Тимкой некогда было раскисать, — ответил Костик. — Мы фрегат строили.

— Чего, чего? — переспросила Маришка.

— Фрегат… Ну, корабль по-другому. Да тебе, девчонке, разве понять?

Маришка промолчала. Костику показалось, что она собирается слезть с забора. Тогда он прокричал:

— Приходи к нам завтра утром! На торжественный спуск фрегата!.. Придешь?

Маришка поправила на голове вязаную шапочку, утерла рукой нос. И сказала обиженно:

— Зачем же ты меня зовешь, если… если я ничего не понимаю?

Костик покраснел.

— А ты приходи… Это я просто так.

Ботфорты Петра Великого

Первое солнечное утро после дождя: золотое, тихое, доброе.

Стоял Костик на изопревшем крылечке, курившемся банным парком, смотрел из-под руки на умытое небо, полыхающее ярким синим огнем, и говорил солнышку: «Ты, солнышко, больше не прячься! Я по тебе все эти дни скучал».

Потом Костик перевел взгляд на сад. Смотреть на сад пришлось тоже из-под руки, жмуря глаза. Каждое дерево, каждый кустик, каждая былинка сверкали и горели, горели и сверкали, будто щедрый волшебник осыпал их ночью дорогими каменьями.

Сколько раз Костик пробегал мимо вот этого скромного неприметного куста с мелкими лазоревыми чашечками, а сейчас глянул на него — и глаз оторвать не в силах. В хрупких чашечках с просвечивающимися лепестками дрожали крупные прозрачные слезинки, и в каждой слезинке плавало по крошечному солнцу.

А вот молодая березка. Она тоже вся преобразилась, точно надела новое, еще не помятое платьице. Стояла на краю лужи и все смотрелась и смотрелась в голубое светлое зеркальце, прямо-таки ошеломленная своей красотой.

— Здравствуй, кудрявая! Ты меня узнала?.. Я тебя очень и очень люблю, березка, ты это знаешь? Когда буду уезжать, как я с тобой расстанусь? Мне так хочется взять тебя в наш совхоз… Чтобы ты всегда стояла под моим окном.