– Mesdames, – сказал Рыбинский, умышленно громко, ведя под руку Осташкова, который был в смущении от такой чести и беспрестанно целовал предводителя в плечико. – Сегодня за обедом Юлия Васильевна объявила мне свое намерение сделать доброе дело для одного из наших дворян, именно вот для монсеньора Осташкова: она хочет взять на воспитание к себе его дочь. Не правда ли, что это доброе дело? Она меня даже сконфузила, когда я вспомнил, что я ничего еще не успел сделать для его семьи. Юлия Васильевна, – продолжал он, обращаясь к жене лесничего, – вот рекомендую вам, тот господин Осташков, многочисленность семейства которого так тронула ваше доброе сердце.

Юлия Васильевна несколько сконфузилась.

– Но зачем же вы объявляете об этом с такой помпой! – сказала она с легким упреком.

Осташков, немного навеселе, скоро расчувствовался и со слезами на глазах поцеловал ручку Юлии Васильевны.

– Не оставьте вашими милостями. Заставьте за себя вечно Бога молить. Покорнейше вас благодарю за ваше такое неоставление… Бог вас наградит, что не оставляете бедного человека… – говорил он, отирая глаза.

– Ах, господин Осташков, мне, право, совестно… Пойдемте отсюда куда-нибудь… Мы поговорим с вами наедине… И она ушла с Осташковым в другие комнаты…

– Юлия Васильевна, кажется, рассердилась на меня, что я объявил об ее намерении; но доброта ее сердца привела меня в восторг, и я, как предводитель, счел себя обязанным торжественно высказать ей благодарность за одного из наших дворян. Ведь никому же из нас, господа, не пришло в голову сделать что-нибудь для детей Осташкова… На будущих выборах, господа, нужно пристроить которого-нибудь из его сыновей.

– Конечно, конечно! – послышалось несколько голосов.

– Я еще утром сегодня имел честь говорить вам об этом, – заметил Паленов с горькою улыбкой, – но вам не угодно было обратить внимания на мои слова… И я объявил тогда же Осташкову, что так как дворянство не желает обратить внимания на его бедственное положение, то я один беру на себя воспитание и образование его сына. Еще давеча утром объявил я ему об этом.

– Я этого всегда ожидал от вас, Николай Андреич, – отвечал Рыбинский, – я это предвидел – и потому не торопился говорить об этом. Я убежден, что все наше дворянство всегда считало вас способным и готовым на всякое доброе дело, если бы вы даже и не изволили объявить о вашем намерении облагодетельствовать Осташкова… Но тем лучше: теперь судьба двоих из его детей устроена: нам надобно будет подумать на выборах, куда бы поместить другого его сына… Однако, господа, до выборов еще долго… Пойдемте курить.

И гости шумною толпою двинулись вслед за хозяином на террасу.

III

– Ну, так как же, господин Осташков, вы отдадите мне вашу дочь?… – спрашивала Юлия Васильевна Осташкова в другой комнате… – Да как вас зовут?

– Так точно-с: то самое прозвание… Осташков… прозываюсь… от своего рода.

– Нет… Ваше имя?

– Никанор-с…

– А отчество?

– Александрыч…

– Ну-с, Никанор Александрыч, так вы отдадите мне вашу дочь?

– Как же я могу это сделать, чтобы не отдать… Я должен это за великое счастие почитать… Вы хотите мне этакую добродетель сделать, а я бы стал еще ломаться…

– И вам не жалко будет?

– Эх, матушка, их у меня много… конечно, как своего детища не жалко; да ведь я ее не на бездолье отдам, для ее же счастья. А у меня-то, при моей бедности, чтобы она увидела… Какое бы я ей мог образованье или ученье предоставить…

– Я ее буду держать как барышню, учить по-французски, на фортепьянах… Вы рады будете?…

– Как же не радоваться… что же уж этого лучше…

– А у вас много детей?

– Да ни много ни мало: шестеро, да седьмой скоро будет. Три сына да три дочери… Это добро, матушка, скоро копится… не что другое… У меня жена, слава Богу: что ни год, то и ребенок…

Юлия Васильевна смеялась и закрылась платком. Осташков тоже засмеялся…

– Да что делать-то, сударыня… люди мы еще молодые…

Юлия Васильевна засмеялась еще громче.

– Ах, что он говорит…

– Вы на меня, матушка, не прогневайтесь: я человек не ученый, темный… Может, что и не так скажу: не осудите…

– Нет, нет, ничего… Вы очень любите вашу жену?…

– Как же не любить жены… Кого же и любить, коли не жену…

– Уж будто и нельзя не любить жену…

– Да как же это можно… Зачем же и жена, коли ее не любить…

– О, хитрите!.. А как же давеча рассказывали, что вы хотели поцеловать какую-то Парашу…

– Ну да что это… это ничего больше, как одно баловство было… Да ведь уж это давно же и было… Молодо тогда еще был, неопытен…

– А что это за Параша такая?…

– Так девчонка в то время была у Павла Петровича… насчет танцев.

– Хорошенькая?

– Ну уж знатная девка, писанная… да и вор же была…

– А теперь где же она?

– И теперь при здешнем доме находится… Ну да теперь совсем не то стала…

– Что же, подурнела?

– Нет, она и теперь еще из лица-то авантажна… Ну, уж известно все не то, что прежде… А то, что гораздо степеннее стала… Тоже годы… Опять же и детная стала…

– Как детная? Что это значит?

– А так… значит, своими детями обзавелась… Вот и присмирела… Дети-то, ведь, матушка… они… ой, ой, ой! сколько заботы-то прибавляют…

– Разве она замужем?