Кратчайшая дорога ему лежала по главной улице городка, где стоял дом, занимаемый лесничим, но Осташков сделал нарочно обход, чтобы не пройти мимо этого дома: он боялся, чтобы его не увидели и не позвали к Юлии Васильевне: в присутствии Николая Андреича он не смел и вспомнить о лесничихе и Рыбинском, и отложил свидание с дочерью до его отъезда из города.

Паленов в тот же день собирался ехать в губернский город, чтобы объясниться, как он говорил с губернатором и губернским предводителем о поступке Рыбинского, и просить их вмешательства в пользу Осташкова. Перед отъездом он дал Никеше три рубля серебром и объявил, что каждый месяц он будет отпускать такую же сумму на содержание Николеньки.

– А к Рыбинскому ты не смей являться до моего возвращения, – приказал он, уезжая. – Может быть, этот мерзавец узнает, что я поехал объясняться с губернатором, струсит и, чтобы предупредить меня, сделает какое-нибудь распоряжение в твою пользу. Ты не смей являться к нему ни в каком случае, хотя бы он даже вызывал тебя… Слышишь?… Я тебе приказываю…

– Слушаю, батюшка, Николай Андреич…

– Нет, надобно поубавить с него спеси… Ба, да что же я думаю! – вскричал вдруг Паленов, ударив себя по лбу. – Всего лучше тебе ехать со мною: ты сам лично объяснишь все и губернатору, и губернскому предводителю… Собирайся, поедем…

Осташков перепугался.

«Как я буду жаловаться на своего предводителя… – мелькнуло у него в голове. – Да он меня с лица земли сотрет…»

Паленов заметил его смущение и воспылал было гневом.

– Ты что ж?… Ты боишься?… Ты не надеешься, что ли, на меня?… Мало я для тебя делал?… Ты юлишь?… Ты продать меня хочешь?…

– Да нет, батюшка, нет-с… благодетель, нет-с… Я не про то-с, не насчет того… Я вот про сынишку… Еще к месту-то он не пристроен… Куда мне его-то деть?

– Ну, он здесь пока останется… Я скажу хозяину, чтобы он его кормил, пока до моего возвращения… А тут ты приедешь и найдешь ему постоянную квартиру…

Осташкову нечего было возражать. Хозяин постоялого двора был позван и изъявил согласие продержать Николеньку несколько дней, заметивши, что ему все единственно кого ни кормить… Ямщиков кормит же… И мальчика можно… Покой ему в избе за перегородкой даст… Будет и тепло и хорошо…

Таким образом, нечаянно, негаданно, Осташков со стесненным сердцем отправился в губернский город, а Николенька поместился у хозяина постоялого двора, у печки, за перегородкой.

VI

Осташков первый раз в жизни въезжал в губернский город. С удивлением и любопытством, как малый ребенок, смотрел он на все, что мелькало перед его глазами: и на каменную заставу при въезде в город с пестрым шлагбаумом и с золотыми орлами на столбах, и на ряд больших каменных домов, вдруг сменивших знакомые лачужки и непрерывно потянувшихся с обеих сторон улицы, и на большие пестрые вывески над магазинами, и на блестящие главы церквей, и на нарядных барынь и офицеров в раззолоченных касках, попадавшихся навстречу… Все поражало и удивляло его: и непривычное для его глаз движение, и еще более непривычный шум от экипажей, проезжавших по мостовой. Все, кто ни встречался Никеше, казались ему такими богатыми, довольными и счастливыми.

«Вот, видно, где житье-то, вечная Масленица!..» – подумал про себя Никеша.

На другой день утром Паленов, припарадившись как следует, поехал к губернатору, приказавши и Никеше сопровождать себя.

– Я тебя беру на всякий случай… – сказал он ему. – Меня губернатор, вероятно, примет в кабинете, а ты останешься в приемной. Смотри же: если тебя позовут и губернатор станет что-нибудь спрашивать о Рыбинском, отвечай откровенно и всю правду: говори все, что знаешь про него, ничего не скрывай… От этого зависит все твое счастье…

– Слушаю, батюшка… – робко отвечал Никеша, и при этом вспомнил назидание другого благодетеля, Кареева: «Что бы для тебя человек ни сделал, как бы ты ни был ему обязан, но коли он подлец, то так и говори про него, что он подлец… Ничего не скрывай: это обязанность честного человека…»

Со страхом и трепетом прошел Никеша мимо солдата у подъезда, мимо жандарма в антре и поднялся вслед за Паленовым по великолепной лестнице, остерегаясь ступить на разостланный посередине ее ковер. Еще с большим уважением и доверием смотрел он на Паленова, так спокойно и самоуверенно шедшего впереди его. В приемной комнате Паленов обратился к какому-то офицеру с серебряными шнурами на груди, которого Осташков готов был принять за самого губернатора, и просил доложить о себе генералу. Офицер тотчас же отправился исполнять требование Паленова, а он, сделав знак Осташкову, чтобы тот остался в этой комнате, пошел вслед за офицером, как человек, который знает, что его не заставят дожидаться.

«Нет, видно, надо Николая Андреича крепче держаться… Он, видно, сильный человек», – подумал Никеша, провожая его глазами.

Паленов действительно был тотчас же допущен к генералу.