Читаем ББК84Р7-4 М17 полностью

Так патетически комиссар не размышлял никогда. Видимо, солнце действовало. От его утренней лени не осталось и следа — шпарило все сильней. Пустыня была голой, как пустыня. Никаких укрытий. Гард понял, что скоро умрет от солнечного удара. Тоже, конечно, перспектива. Но безрадостная.

Радостной перспективы не отыскивалось. Комиссар шел просто так. Без цели и смысла. Шел, чтобы идти, а не сидеть. Потому что упасть в песках первого века нашей эры и ожидать, пока тебя поджарит солнце, было уж совсем нелепо.

Гард вспомнил лицо префекта... Когда он видел его? Позавчера? Кажется, что с тех пор прошла целая жизнь. Почему он так поступил с ним, верным комиссаром полиции? Ради чего бросил на смерть?

Вот ящерка побежала в свою нору. Ей хорошо: у нее здесь есть дом.

Вон мелькнул хвост змеи. Надо бы наступить на змею. Она ужалит. И конец.

Зачем змея? Сядь и жарься, как будто ты цыпленок табака.

Нет. Встать. Идти. Надо идти.

Зачем? Зачем идти? Чтобы не сидеть. Идти надо, чтобы не сидеть. И — хватит об этом.

Шаг. Еще один. Ноги горят. Голова пылает. Душа полыхает. Все горит, пылает и полыхает.

Выход есть? Хороший вопрос: есть ли выход из пустыни? Ответ: выхода из пустыни нет.

Как же нет? Есть! Это — выход в небо.

Интересно, на том свете я окажусь среди тех, кто умер в двадцать первом веке или в первом? Опять хороший вопрос.

Куда он идет? Зачем? Кто он такой вообще? Комиссар Гард, посланный в прошлое, чтобы выяснить, как, кто и для чего распял Иисуса Христа?

Ничего он не выяснит. Не успеет. Комиссар Гард провалил задание. Впервые в жизни.

Да и какой он, к черту, комиссар? Он — иудей, спасающийся из римского плена и погибающий в пустыне...

Он, комиссар Гард, иудей? Бред какой-то...

Мысли путаются. Или слипаются от жары. Или и то и другое? Какая разница...

А... может, он — просто раб Божий? Которому Бог показывает, кто здесь настоящий Господин и что без Его, Господина, воли не может ничего происходить?

Скорее всего, так оно и есть.

«Надо было в церковь пойти перед карамболем, — подумал Гард, — а я, дурак, не пошел».

А может быть, надев лохмотья Азгада, он сам стал Азгадом? И умрет, как Азгад. Придет к Богу, и Бог скажет:

— Здравствуй, Азгад! Как там у вас вообще жизнь в первом веке нашей эры?

А он Ему ответит:

—Зачем ты так поступил со мной, Господи? Зачем? Зачем привел Ты меня в прошлое человечества? Зачем заставил сеять вокруг себя смерть? Зачем Ты вообще создал меня, Господи? А может быть, Ты это сделал, не подумав, сгоряча? Мол, надо кого-то создавать, вот Ты меня и создал? А потом спросил Себя (кстати, интересно, а Бог Сам с собой разговаривает?): «Для чего Я его создавал? Не нужен он вовсе — ни в двадцать первом веке, ни в первом! Лучше-ка уничтожу Я его таким изощренным способом, чтобы интересней было. Если в жизни этого комиссара не было никакого интереса, так пусть он будет хотя бы в смерти...»

А сам Азгад где будет в это время? Голый Азгад, спрятавший какую-то неясную Весть, которая, видишь ли, несет людям Истину?

Впрочем, теперь уже не принесет. Так и будете, дурачки, жить без Истины. Потому что только я, комиссар полиции Гард, знаю место, где находится Весть. Больше никто не знает. А я умру.

От жары мысли таяли в голове и расползались бессмысленными лужами. Сосредоточиться не получалось. Ни на чем. Ни на ком. Ни на Боге. Ни на себе. Ни на префекте полиции. Ни на чем. Ни на ком.

Вот пальма выскочила из-за барханов. Пойду к пальме. Должна же быть какая-то цель у человека, когда он идет? У меня будет цель — пальма.

Шаг. Еще шаг. Ствол.

Ствол, а ствол, спрячь меня от жары! Под пальмой должна же быть тень, а?

Спрячь меня, пальма!

Не хочет. Нет тени. Вот это да! Пальма есть, а тени нет. Солнце такое всеобщее. Оно везде.

В этой дьявольской стране солнце не создает тень, а уничтожает ее.

Ладно, хорошо... Можно хоть сесть, прислонившись к стволу спиной.

Господи, какой же раскаленный песок! Такое ощущение, наверное, бывает, когда в аду черти сажают на сковороду.

Зато, если я попаду в ад, мне будет легче, потому что у меня будет опыт. Ха-ха.

Ну чего, комиссар, спать хочешь? Уснешь — умрешь. И слава Богу.

Глаза закрываются, а спать не получается.

Почему не получается?

Потому что мысль не дает.

Какая мысль?

Умирать не хочется.

Почему умирать не хочется?

Непонятно. Что в этой жизни хорошего? Ничего хорошего.

Что его ждет впереди доброго и интересного?

Ничего его не ждет впереди ни доброго, ни интересного.

А все равно умирать не хочется. Почему-то кажется, что умирать нельзя.

Кто сказал, что нельзя?

Никто не говорил. Но почему-то кажется — нельзя. Это не вера, а уверенность: нельзя.

Жизнь не принадлежит человеку. И смерть не принадлежит человеку. Покуда она не наступила, приближать — нельзя.

Что такое смерть? Пока мы живы — ее нет. Когда умерли — нас нет. Чего ж бояться?

Господи, что за мысли приходят посреди Иудейской пустыни!

Впрочем, откуда он знает, что это — середина? А если это — край? Может, он прошел всю пустыню, и там — жизнь. Эту жизнь не видно, но она — рядом. Вдруг так?

Надо вскарабкаться на пальму и посмотреть.