– Не надейся, – донеслось из перекореженных внутренностей поверженного скакуна, – небось уже раскатала губы на мое наследство. Жив, здоров и невредим мальчик Вася Бородин.

– Вот, етит твою, шутник фигов, – шмыгнул носом один из спасателей, – он тут нам все анекдоты рассказывает. Эй, Воронцов, ты там как?

– Как в Сочи, – донеслось из того, что было машиной, – околел от холода, печка не работает, а я в одном костюме и отлить хочу.

– Во, блин, дает, печка! – ухмыльнулся постовой. – Надо же уцелеть в такой каше. Давай ходи под себя, коли невтерпеж.

Я почувствовала, что у меня нет ног, секунду словно висела в воздухе, потом рухнула задом в жидкую декабрьскую грязь и отчего-то принялась хохотать. Все казалось жутко смешным – приготовленные носилки, ждущая «Скорая помощь», спасатели и милиция. Они явно собирались увидеть свежий труп, а там совершенно живой и, кажется, не слишком пострадавший Аркадий. Потом из моих глаз потекли слезы, и подошедший врач ловко вколол мне что-то в руку. Следом наступило отупение.

Абсолютно спокойно я наблюдала, как «мерс» развалился на куски. Вот спасатели с матерком выволакивают Кешку, ставят на ноги, и он, ухмыляясь и прихрамывая, идет ко мне. Гаишники хлопают его по плечам и бесконечно повторяют: «Во, блин!» Потом откуда-то из недр развороченной тачки извлекается кейс с неразбившимися бутылками коньяка. Их появление встречают громким смехом.

Потом провал в памяти, и вот мы стоим в нашем холле. Последнее, что я услышала, были слова Нюси:

– Ах, сволочь, ну погоди!

Глава 12

Утром я с трудом пришла в себя. Немилосердно болела голова, к тому же кололо в правом боку, и почему-то отказывались служить ноги. В ступни словно налили минеральную воду: там бегали пузырьки и жутко ныли пятки.

В столовой сидела заплаканная Зайка.

– Господи, – проговорила она, – представляешь, «Мерседес» предлагают сдать в металлолом за какие-то копейки…

– Отдай бесплатно, – отчего-то шепотом сказала я и налила себе кофе. Напиток оказался на удивление обжигающим, и пальцы от неожиданности разжались. Любимая чашка, украшенная изображениями кошек и собак, – подарок Александра Михайловича на Новый год, – упала на пол как раз в том месте, где не оказалось ковра. А как же иначе, ведь у меня бутерброд всегда падает маслом вниз.

Секунду мы глядели на остатки чашечки, а потом зарыдали в голос словно две кликуши.

– Хватит изображать тропический ливень, – велел вошедший Кеша, – я жив и здоров, нас так просто не возьмешь. Живучий, как…

– Таракан, – докончила появившаяся Маня.

– Кружечку жалко, – пробормотала я, тыча пальцем в пол.

– Ну, мать, – развел руками Аркадий, – думал, ты обо мне зря беспокоишься, а у тебя тут и впрямь горе!

Отчего-то после его ехидных слов рыдать расхотелось.

– Как спал?

– Подобное времяпрепровождение нельзя назвать сном, – вздохнул Кеша. – Вкололи какую-то дрянь, и всю ночь я пролежал обездвиженный… Во, гляди!

И он задрал рубашку. От шеи до пояса по спине расползся невероятный разноцветный синяк – от сине-бордового до темно-розового оттенка. Тут и там виднелись порезы. А справа на ребрах явный ожог.

– Сейчас же идем к врачу! – завопили мы с Зайкой.

– Зачем? – перепугался сын. – Хочешь, бегом по лестнице на второй этаж поднимусь?

– Где он? – раздался вопль из холла, и в столовую влетела Оксана.

– Да тут я, – вздохнул Кешка, – тут! Ну все, конец пришел! Хирург явился! Сейчас влепит укол от столбняка, укол от бешенства…

– И десять в язык, чтобы заткнулся, – ответила Ксюша, ощупывая наше сокровище. – Удивительный случай! Похоже, только гематомы и мелкие порезы, а ожог откуда?

Кешка отмахнулся.

– Как ты узнала? – спросила я.

Оксана села на диван и закурила. Сегодня никто даже не поморщился при виде дыма.

– У меня больной один лежит ненормальный. Записывает ночной выпуск «Дорожного патруля» и смотрит утром. Я как раз с обходом явилась, а там на экране Кешкин «Мерседес». Кинулась к телефону, никто трубку не берет, ну и поехала…

– То-то ты в таком странном виде, – пробормотала Зайка, оглядывая Ксюшину одежду – голубую пижаму с застежкой на спине.

– Ага, – пояснила Оксана, – мне уже собрались Ковалева к столу подавать, только какая операция, когда руки трясутся. Чтоб ты провалился! Рассказывай, что произошло.

– И до мельчайших подробностей, – произнес мужской голос. Мы обернулись. Александр Михайлович стоял на пороге.

– О боже! – простонал Кешка. – Не стая воронов слеталась! Я жив-здоров, только слегка помят, ну, чего так суетиться?

– Абсолютно нечего, – согласился полковник, – нами движет естественное человеческое любопытство.

Все сели вокруг стола и уставились на Аркашку. Если сын чего и не переносит, так это рассказывать о своих неприятностях при большом скоплении любопытных. Но сегодня ему просто некуда было деваться. И, глубоко вздохнув, жертва принялась описывать событие.