Читаем Барон и рыбы полностью

Лэрд Айвор был ужасно громкоголосым, но в остальном — в высшей степени обходительным джентльменом, ему нельзя было отказать в старомодной величавости, особенно в обхождении с дамами. Растертый и раскрасневшийся от жара окружавших его факелов, он казался куда моложе, чем раньше, только вылезши из бочки. Невзирая на свои шестьсот тридцать один год, он удивительно сохранился. Процесс старения под действием консервирующих свойств спирта не то вообще прекратился, не то в значительной степени приостановился.

Сохранением предка Маккилли были обязаны счастливому случаю и широко известной качественности своего виски. В те времена, когда Макферсоны, от которых только и осталось, что несколько вросших в землю надгробных плит на кладбище в Данбрее, спорили с Маккилли за власть в графстве Роэн, отряд дерзких членов этого клана вторгся в Киллекилликранк. В одной ночной рубашке лэрд Айвор, преследуемый несколькими Макферсонами, укрылся в подвале, где, карабкаясь по шатким доскам, бочкам, ведрам и лоханям, поскользнулся и упал в чан, полный только что перегнанного виски. Маккилли, к тому времени разгромившие Макферсонов при Лох Кью, обнаружили его только спустя три недели. Причитая, они выудили его из чана и только собрались перенести в часовню отпевать, как он вдруг зашевелился, выплюнул виски и потребовал сухое платье. Правда, через несколько часов ему захотелось обратно в чан, где он в приятнейших сновидениях провел все три недели после вылазки Макферсонов. И вскоре установился обычай только по случаю дня рождения вытаскивать его из заменившей чан бочки. Сначала это выводило лэрда Айвора из себя, но затем, спустя лет так сто, когда он пережил всех современников и приобрел славу бессмертного вместе со всем причитающимся в таком случае почтением, ему даже понравилось. Он любил пользоваться авторитетом своего возраста, настаивать на своем, вершить суд, принимать участие в замысливании славных и прибыльных предприятий и приветствовать во время дней рождения все новых потомков, без рассуждений подчинявшихся решениям предка. До достославного падения в чан он ничем примечателен не был, ныне же купался в лучах славы, которая не снилась и самому почтенному и богатому внуками деду. Он стал символом, чуть не полубогом, и «клянусь лэрдом» было для Маккилли в семейном кругу самой страшной клятвой.

Барон с нетерпением ждал. Наконец вперед выступил Фергюс Маккилли, подозвал его и изложил лэрду дело Кройц-Квергейма. Лэрд очень внимательно выслушал, опершись одной могучей рукой о колено и пощипывая седую бороду другой. Когда Фергюс Маккилли высказался, он кивнул барону и спросил, имеет ли тот что добавить.

Разумеется, Фергюс Маккилли доложил обо всем существенном, но его повествование было слишком сухим и деловитым, чтобы пробудить в старце тот праведный гнев, плодом которого и явился бы окончательный приговор. Поэтому барон счел уместным оживить трезвые факты пересказом нескольких происшествий. Он описал ночь, когда молодые выдры — по всей вероятности, науськанные шутниками от оппозиции — по канализационным трубам пробрались во дворец Кройц-Квергейм и учинили жестокий разгром его коллекций, пожаловался на пустые обещания премьер-министра, который даже не дал себе труда — а может, то была просто трусость? — своевременно его предупредить; поведал о высочайшей слезе, скатившейся при последней аудиенции по щеке Его Величества, столь же прочувствованно, как и о бессильном гневе всех благонамеренных австрийцев. Слушатели вновь пришли в величайшее возбуждение и в подобающих местах разражались громкими криками негодования.

Не прерывая, лэрд Айвор дружелюбно выслушал барона. Когда тот умолк, чтобы промочить пересохшее горло глотком разбавленного виски, лэрд попросил его ответить на несколько вопросов.

— Не следует ли в таком случае послать за д-ром Айбелем? Он может подтвердить сказанное мной в той части, что ему известна. Мне бы не хотелось, чтобы он напрасно прождал.

— Д-р Симон Айбель — секретарь кузена, — пояснил лэрду Фергюс Маккилли. — Джентльмен.

— Пошлите за ним.

Затем лэрд снова обратился к барону.

— Можешь ли ты, Элиас, — начал он, — сказать приблизительно, как велико потерянное тобой состояние?

— Прежде всего — моя бесценная коллекция. С ней не сравнится ни один музей мира, даже музеи князя Монако и неаполитанский^{59}.

— Я не сомневаюсь в ценности твоей коллекции, но меня интересуют размеры твоего состояния, доступного пониманию таких дилетантов, как мы. От этого будет зависеть, сможем ли мы — в случае соответствующего вознаграждения (например, по завещанию) — принять меры по его возвращению.

Барон лишился дара речи. Он бросил на лэрда презрительный взгляд, которого тот, слишком увлеченный собой и своим достоинством, по счастью, не заметил.

— Стало быть, придется платить, — горько констатировал барон.