Читаем Барон и рыбы полностью

— Мое искусство интуитивно, — с сожалением пояснила она, — и всегда зависит от моих собственных желаний. Они искажают являющиеся мне картины и добавляют к ним предметы, явления и людей, не имеющих ничего общего ни с будущим, как таковым, ни с тем, что может произойти. Верные пророчества мне удаются лишь тогда, когда мне безразличны те, о чьей судьбе идет речь. Я не могу одновременно желать одного и знать другое. И бароново будущее от меня скрыто. Я вижу его таким, каким он был, дружески трясущим нам на вокзале руки, садящимся в поезд — но я не уверена, что это не просто отражение моих желаний. Барон, Теано, вы — все вы украдкой пробрались в мое сердце. Это и туманит мне глаза.

— Но ведь смерть Пепи вы предвидели! — возразил Симон.

— И все же до последней горькой минуты я надеялась, что он вернется.

— Так вы не знаете, что теперь делается за этой дверью?

— Не больше чем вы: барону готовят новое тело.

***

И вот однажды во время завтрака дверь открылась, и бледные невыспавшиеся адепты потребовали какао, меда, ветчины и яиц всмятку.

— Клянусь Николаем Великим!^{175} — простонал Гиацинт ле Корфек. — Ну и работенка! Вы можете принести ему дань восхищения: я имею в виду барона. Но нам не хватает крови.

— Ведь до оживления в жилах у гомункулуса просто плазма, — объяснил Томас О'Найн. — Для консервации она подходит больше всего. Какие у вас группы крови?

— Группа А, — ответил Симон.

— У меня — тоже, — сказала Саломе Сампротти. — А у Теано, кажется, нулевая, к тому же она несколько анемична.

— Тогда возьмем А, — решил барон фон Тульпенберг. — У меня — тоже А. Этого должно хватить, учитывая имеющуюся консервированную кровь.

— Может быть, нам теперь можно?.. — спросил Симон.

— Конечно, пожалуйста!

Барон приглашающим жестом указал на открытую дверь.

— Слава Богу: вот и еда!

Хозяева накинулись на огромный поднос, подвезенный Дуном на сервировочном столике.

— Настал торжественный момент! — провозгласил Симон, тщательно вытер салфеткой рот, встал и вошел в мастерскую. Взволнованные Теано и Саломе Сампротти последовали за ним.

На мраморном операционном столе лежало, вытянувшись, точное подобие барона. Глаза закрыты, но большой нос выдавался из глубоких складок по обе его стороны как живой, казалось, его крылья уже трепещут от теплого дыхания. Рядом лежал открытый паспорт. Больше это был не труп, не чучело, набитое двусмысленными амбициями, но собственной персоной Элиас д'Анна, имперский барон фон Кройц цу Квергейм, и он намеревался проснуться.

— Но он стал гораздо моложе! — шепнула Теано.

— Это потому, что нет усов, — объяснил Симон.

— Пошли! Не люблю голых мужчин, — отвернулась Теано.

Хозяева все ели. С набитыми ртами они приняли восхищение гостей и были явно польщены. Саломе Сампротти, Симон и Теано все нетерпеливее следили за раблезианской трапезой. Казалось, хозяевам нравится нервировать нетерпеливых гостей обстоятельным приемом пищи.

— Терпение, терпение, — увещевал Томас О'Найн, смачно поедая яйцо всмятку. — Два-три часика вам еще придется обойтись без него — и без нас! При монтаже мы не позволим присутствовать даже нашей дорогой г-же Сампротти!

Наконец они наелись. Гиацинт ле Корфек ухватил еще рогалик, но Томас О'Найн с серьезным видом принял таз с бароном, принесенный Дуном из библиотеки. Они снова исчезли в мастерской. В замке повернулся ключ.

Два с четвертью часа ожидания оказались для друзей барона непереносимее, чем предшествующие недели. Они кружили под дверями мастерской, как будущие отцы, не допущенные в родильную. Симон все время теребил себя за нос, Саломе Сампротти, говоря, что сквозит, объехала с креслом всю гостиную, а бледная Теано примостилась на окне и кусала губы. Эти занятия лишь ненадолго прерывал бой высоких часов, отбивавших четверти.

— Что, вам действительно не найти место, где не дует? — возопил наконец Симон.

И в ту же минуту двери мастерской распахнулись. На пороге стоял барон фон Тульпенберг.

— Кровь, прошу вас!

Его левый рукав был закатан, рука согнута. Видно было, что локтем он удерживает ватный тампон.

— Мне можно… посмотреть? — пробормотала Теано и пошла за Симоном, молча подавшим ей пиджак и закатывающим рукав. За ними вперевалку последовала Саломе Сампротти.

Сейчас гомункулус лежал на полу. Полыми иглами он был соединен с трубками и стеклянными приборами. В цилиндре, привинченном к стальному штативу, колыхалась жидкость цвета виски. Барон — пожалуй, гомункулуса уже можно назвать бароном — казался пораженным столбняком, как бы мертвым, но ни в коем случае не мертвым на самом деле. Симон и Саломе Сампротти легли по обе его стороны, причем Саломе Сампротти — с трудом, и тоже были подключены к трубкам, а посредством сложной системы трубок и насосов подсоединены к барону.

— Теперь я сосчитаю до трех, — провозгласил Томас О'Найн, — и тогда, пожалуйста, начните сжимать и разжимать кулаки, как следует работайте кулаком! Раз… два… три!