Читаем Бархатные коготки полностью

Он как будто раздался вширь — таким крупным он прежде не был. Может, растолстел, а может, что-то было подложено в одежду. Бакенбарды он взбил расческой, придав им комическую пышность. На нем были клетчатые брюки, широкие сверху и узкие внизу, и зеленая бархатная куртка, волосы прикрывала курительная шапочка, из кармана торчала трубка. Декорация сзади, на полотне, изображала гостиную. Рядом с Уолтером стояло кресло, на которое он опирался. Больше на сцене никого не было. Я никогда не видела Уолтера в театральном костюме и гриме. Я помнила его и иногда видела во сне совершенно иным: в просторной рубашке, с мокрой бородой, обнимающим Китти. Сейчас я созерцала его скептическим взглядом; в моем сердце ничто не дрогнуло, когда я его увидела.

Пел он мягким, не лишенным приятности баритоном; зрители, сразу встретившие его аплодисментами, снова захлопали, раздалось несколько приветственных выкриков. Однако песню он выбрал странную: о потерянном сыне по имени Крошка Джеки. Несколько куплетов заканчивались одинаковым припевом — что-то вроде: «Где же, где ты, мой Крошка Джеки?» Странно, подумала я, исполнять такую песню в одиночестве. Где же Китти? Я затянулась сигаретой. Невозможно было представить, как она, в цилиндре, галстуке, с цветком в петлице, впишется в этот сюжет…

Вдруг у меня возникла ужасная идея. Уолтер извлек из кармана платок и принялся утирать себе глаза. Как можно было предвидеть, припев подхватило немалое число зрителей: «Но где же, где ты, мой Крошка Джеки?» Я заерзала на сиденье. Только не это — стучала в голове мысль. Бога ради, только бы я ошиблась!

Но я не ошиблась. В ответ на плаксивый вопрос Уолтера из-за кулис запищал голосок: «Папа, вот я, твой Крошка Джеки! Вот я!» На сцену выбежал мальчуган, схватил руку Уолтера и поцеловал. Это была Китти. Она была одета в матроску — мешковатую белую блузу с синим кушаком, белые бриджи, чулки и коричневые туфли на плоской подошве, за спиной болталась на ленте соломенная шляпа. Волосы она немного отрастила и завила. Оркестр начал другую мелодию, голоса Китти и Уолтера слились в дуэте.

Публика приветствовала ее аплодисментами и улыбками. Китти подпрыгивала, Уолтер, склонившись, грозил ей пальцем, оба смеялись. Зрителям нравился номер. Им нравилось, как Китти — моя милая, пикантная, дерзкая Китти — изображала при своем муже малютку в коротких чулочках. Они не видели, как я краснела и ерзала, да если б и видели, то не поняли бы почему. Я и сама не очень это понимала, меня только терзал жгучий стыд. Пусть бы уж заодно они ее ошикали, забросали яйцами. Но им нравилось!

Я вгляделась пристальней. Вспомнила о своем оперном бинокле, поднесла его к глазам и увидела Китти совсем рядом, как во сне. Волосы стали длиннее, но сохранили каштановый цвет. Ресницы такие же длинные, стан тонкий, как ива. Собственные обаятельные веснушки Китти закрасила, нарисовав сверху другие — крупные и забавные, но я так часто прослеживала пальцами узор прежних, что теперь легко угадывала их под слоем пудры. Губы, такие же полные, поблескивали во время пения. Между куплетами Китти потянулась к Уолтеру и поцеловала его в бакенбарды…

Я опустила бинокль. Мальчишки в моем ряду проводили его завистливым взглядом, и я пустила его по рукам; под конец, похоже, его кинули какой-то девице на балконе. Когда я снова обратила взгляд на сцену, Китти с Уолтером показались мне совсем крохотными. Уолтер опустился в кресло и притянул Китти к себе на колени; руки ее были сцеплены на груди, ноги в мальчиковых туфлях болтались в воздухе. Но я не смогла больше терпеть. Я вскочила. Мальчишки что-то кричали — я не слышала. Спотыкаясь, я пробралась по темному проходу к двери.

*

В Королевской опере все так же заливались на сцене певцы, ревели горны. Я слышала их через дверь: не пробираться же обратно к негодующей Диане. Отдав билет итальянцу-гардеробщику, я села в вестибюле на бархатный стул и стала смотреть на улицу, где было тесно от поджидавших экипажей, цветочниц и проституток обоего пола.

Наконец послышались крики «браво», сопрано вызывали на бис. Двери распахнулись, в вестибюль хлынула говорливая толпа, появились наконец и Диана с Марией и Дикки, а также собакой и подступились ко мне с зевотой, упреками и вопросами, что случилось. Я сказала, что меня тошнило и я была в мужском туалете. Диана тронула мою щеку.

— Чересчур волнительный был для тебя день, — проговорила она.

Но тон ее был холоден, и долгий путь обратно на Фелисити-Плейс мы проделали в молчании. Когда миссис Хупер нас впустила и заперла за нами парадную дверь, я дошла с Дианой до ее спальни, но не остановилась, а направилась дальше, в свою. Диана взяла меня за руку:

— Ты куда?

Я высвободила руку.

— Диана, я скверно себя чувствую. Оставь меня.

Диана снова завладела моей рукой.

— Ты скверно себя чувствуешь. — В ее голосе слышалась издевка. — Думаешь, меня очень интересует, как ты себя чувствуешь? Входи, сучка, сию же минуту и раздевайся.

Я помедлила.

— Нет, Диана.

Она шагнула ближе.

— Что?