Читаем Банкирша полностью

У меня в сумочке лежала пачка дамских сигарет с ментолом. Я открыла сумку, показала Ершову сигареты.

Он поморщился, потом кивнул. Я достала одну сигарету, пачку толкнула по полированной столешнице в сторону полковника.

Мы закурили — каждый от своего огня.

Полковник выдохнул струйку дыма, махнул рукой, разгоняя ее, с интересом взглянул на длинную черную сигарету.

— Так вот, поскольку нигде поблизости не было обнаружено никаких следов, кроме принадлежащих Троицкому, версия об убийстве отпала сразу. Итак: самоубийство или несчастный случай?

Я решительно покачала головой:

— Самоубийство исключено. Миша был молод, здоров, обеспечен. И очень себя любил.

— Но разве у него не могло быть депрессии? Скажем, связанной с недавней потерей жены?

Я опять покачала головой:

— Жена была для него только женой.

Ершов непонимающе уставился на меня. Я объяснила, испытывая непонятную самой боль от своих слов:

— Она не была смыслом его жизни.

Ершов понял, кивнул:

— Может быть, вы правы. Значит, остается несчастный случай. В пользу этой версии говорит то, что рядом с телом найдены обломки перекладины. Она крепилась наверху голубятни болтами. Видимо, со временем крепление ослабло и, когда Троицкий ухватился за перекладину, один из болтов вылетел.

Я не сомневалась, что так и было. Интересно, удалось ли найти в траве болт? Захотелось спросить. Неожиданно вспомнились детективные истории про лейтенанта Коломбо. Это помогло взять себя в руки и обуздать неуместное любопытство.

Полковник Ершов проводил меня до дверей. У самой двери извинился и вернулся к столу. Вспомнил об оставшихся на столе моих сигаретах.

— Оставлю пару? — обернулся ко мне.

— Конечно, — охотно позволила я.

— Спасибо.

Он протянул мне узкую длинную пачку. Наши руки встретились. Его пальцы оказались твердыми и горячими, он не спешил их убрать.

Неуловимым движением мужчина взял мою руку, и мне показалось, что он поднесет ее к губам. Одно мгновение он колебался, потом, подавив вздох, легко сжал мою ладонь и с видимым сожалением отпустил.

Очень недолго, одну коротенькую секунду, его лицо было нежным и печальным.

Потом все прошло.

Полковник, словно сбрасывая наваждение, тряхнул копной волос, открыл дверь и почти весело спросил:

— Зачем он туда залез?

* * *

Все спрашивали:

— Зачем он туда залез?

Только Милка спросила:

— Как ты заставила его туда залезть?

Конечно же, вся гоп-компания примчалась навестить «жертву покушения». Посмотреть, «как ты тут».

И не только смотрели, но и щупали, охали-ахали, шмыгали носами.

Мой новый телохранитель, которого все звали по фамилии, да и сам он говорил о себе в третьем лице — Филатов, оторопело таращился на моих подруг.

Посмотреть действительно было на что.

Все четыре представительные дамы говорили одновременно, порой не соглашаясь друг с другом, переходили на крик. При этом непрерывно перемещались по комнате, то садясь, то вскакивая, подбегали ко мне, обнимали, ощупывали, прижимали к себе, отталкивали "на длину руки, чтобы, всхлипывая, получше рассмотреть. Снова притягивали и орошали мое лицо слезами.

Даже уравновешенная Лариса пару раз вскочила с дивана и нервно побегала по комнате.

Мне с трудом удалось оторвать Филатова от потрясающего зрелища и уговорить пойти на кухню приготовить гостьям чай.

Парень усилием воли подтянул отпавший подбородок и, оглушенно потряхивая круглой головой, покинул нас.

Чтобы как-то разрядить обстановку, я рассказала девчонкам о Мише.

Повисла тишина. Все молча переглядывались.

Лариса перекрестилась и взглянула на меня, словно говоря: «Вот видишь. Бог его наказал». Она не произнесла этого вслух, и я благодарно обняла попадью за все еще гибкую талию.

Довольно быстро шок от сообщения прошел, и все заговорили. Как водится, одновременно.

— Ну зачем? Зачем он туда залез?

А потом, когда все напились чаю и засобирались домой, оставшись со мной наедине, Милка спросила:

— Как ты заставила его туда залезть?

Ее зеленые глаза щурились в сильно накрашенных ресницах. Ресницы слиплись, на них застыли комочки туши. Пудра на Милкиных щеках лежала неровно, не скрывая, а подчеркивая неровность кожи и морщинки.

Губная помада размазалась.

И хотя не это вызвало мое раздражение, я не стала его сдерживать:

— Господи! Ну что ты за чувырла?! Ну чего, кажется, проще научиться прилично краситься? А ты тридцать пять лет мажешься, и все без толку!

Милка не обиделась. Махнула рукой:

— Теперь уж и не научусь. Поздно, Леночка, старые мы…

И она обняла меня. Второй раз за одну неделю. И кажется, третий за всю жизнь.

* * *

— Алло?

— Привет!

— Привет! Ты в курсе, который час?

— Ага. А ты чего — спишь?

— Нет.

— И я нет. Ты как?

— Вроде нормально. Кажется, я вообще начинаю привыкать к такой жизни.

— Да ладно тебе. Все проходит. Чем ты расстроена?

— Как ты догадался?

— Догадался. Что случилось?

— Ничего. Правда ничего. Просто Милка сказала, что мы старые…

— Да уже не девочки.

— Генка!

— Ладно, ладно, я шучу. Эмилия Владиславовна просто устала.

— Нет. Дело не в этом. Милка права. Мне сейчас больше лет, чем мои родители прожили.