Читаем Банкирша полностью

Я сурово нахмурилась, он сдался и повернулся, чтобы уйти. Но, уже взявшись за ручку двери, предупредил нашего гостя:

— Я буду за дверью.

— Да ради Бога, — расплылся в улыбке Троицкий. — Хоть под дверью.

Проводив Юру взглядом, обратился уже ко мне:

— Твоя овчарка меня не любит.

Я пожала плечами, разглядывая зятя. Сегодня он был в полном порядке и похож на себя всегдашнего.

— Зачем ему? Юра с тобой под венец не собирается.

— Да? — ехидно прищурился Миша. — А мог бы. Он холост, я вдов, оба свободны. А как я слышал, его пристрастия…

— Мы будем обсуждать сексуальную ориентацию моего телохранителя?

Я села в кресло, кивнула Мише на такое же по другую сторону журнального столика. Зять тут же сел, поддернув брюки, и, словно защищаясь, выставил вперед ладони.

— Ни Боже мой. Хотя, конечно, небезынтересно, почему господин Скоробогатов доверяет тебя именно ему. Боится, никто другой не устоит перед твоими чарами?

Он откровенно издевался надо мной. Я оставалась спокойной. Разговор не задевал меня. Мои мысли были заняты другим.

— Мы обсудили моего охранника и моего мужа.

Теперь, очевидно, следует поговорить о погоде и о собаках. После чего ты сможешь откланяться.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — не поверил Миша.

— Хочу.

— Даже не узнав, ради чего я здесь?

— Даже.

Он поерзал в кресле, провел ладонью по редеющим белокурым волосам. Мое безразличие сбило его с выбранной линии поведения. Но Троицкий еще не сдался.

— Угости меня своим кофе, и я все тебе расскажу.

Он вытянул скрещенные ноги и усмешливо взглянул на меня. По-доброму, как казалось ему, по-шакальи, как видела я.

— У тебя есть пять минут. Хочешь — говори, хочешь — выметайся молча.

Миша надулся, глядя куда-то мне за плечо. Я просто слышала, как прокручиваются шестеренки у него в голове.

Мише нужен был скандал. Он надеялся получить информацию, для чего стремился вывести меня из равновесия, считая, что, потеряв над собой контроль, я сообщу ему что-то важное. План сорвался, и теперь он лихорадочно придумывал новый.

— Ну все. Ты у меня побывал. Теперь уходи.

Троицкий послушно встал и задумчиво покачался с пятки на носок.

Несмотря на невысокий рост и явно избыточный вес, выглядел он неплохо. Да нет, выглядел он хорошо: был молод и привлекателен. Некоторая нервозность не портила его. Наоборот, окрашивала румянцем бледноватые щеки.

Я так ненавидела его, что могла оставаться спокойной в его присутствии. Ничто не могло ни убавить, ни прибавить силы моему чувству.

Миша колебался, и в какой-то момент я испугалась, что он и впрямь уйдет. Этого нельзя было допустить, и я, стремясь вызвать в нем чувство протеста, еще нажала на него:

— Уходи! И запомни: ты был здесь в последний раз. Больше тебя в мой дом не пустят.

— Почему это? — вскинулся Троицкий, обрадованный возможностью продолжить разговор в тайной надежде вызвать меня в конце концов на скандал.

— Ты знаешь.

Я пошла навстречу его желаниям и дала втянуть себя в перепалку.

— Ты что, по-прежнему носишься с этим бредом?

— Что ты называешь бредом? — все больше втягивалась я, словно нехотя поддерживая разговор.

На самом деле я, кажется, впервые в жизни так тщательно подбирала слова. Миша должен был сказать и услышать то, что я хотела. И при этом думать, что драма разыгрывается по его сценарию. До поры до времени. Он так и думал, поэтому, дразня меня, насмешливо выговорил:

— Твою идею, что я убил свою жену.

На мгновение я выпала из кадра, не в силах проглотить простую фразу, произнесенную столь обыденно, и молчала, глядя прямо в его гладкое, красивое, несколько женственное лицо. Миша тоже смотрел прямо на меня и что-то увидел, потому что в его зрачках мелькнул страх и убавилось уверенности в голосе.

— Я не убивал Лялю. И никто не убивал. Она умерла от болезни.

— Или от укола…

— Чушь! Лекарства прописаны врачом.

(Да. О враче я почти забыла. Что там Милка накопала?).

— А дозировка?

— А что дозировка? — Он затаился.

— Сам знаешь…

— Нет, я не знаю.

— Зачем ты пришел? Еще раз услышать, что я считаю тебя убийцей своей дочери? Считай, услышал.

— Ты сумасшедшая.

— Нет.

— Да. Твое место в дурдоме.

— А твое в тюрьме.

Он начал заводиться, но еще сдерживался.

— Это ты устроила заметку в газете?

— А если не я?

— Тогда кто?

— Кто-то, кто думает как я.

— Твои придурочные подружки?

— А если нет?

Я откровенно дразнила Мишу, и он попался. Его лицо побагровело, глаза вытаращились.

— Кто же, если не вы?

— Видимо, существуют люди, которым происшедшее кажется подозрительным. Я их не знаю, но обязательно познакомлюсь и тогда…

— Что тогда? — зашипел он побелевшими от бешенства губами и сжал кулаки. — Никто ничего не докажет. Никогда.

У меня закружилась голова. Если то, что я услышала, не признание… Лялька, Лялька, доченька, девочка моя.

Я на мгновение закрыла глаза, открыла их и, глубоко вздохнув, покачала головой:

— Я тоже так думала. — Голос плохо слушался меня.

— А теперь не думаешь?

Ему почти удалось справиться с собой. Это помогло и мне взять себя в руки. Я еще раз глубоко вздохнула.