Но я от них убежать не мог. Надо было что-то другое придумывать.

Это как раз был март, все дороги развезены, везде топко, грязи полно, на лужах ледок стоит... Некуда спрятаться! Было бы сухо, так я потушил бы свет и шмыгнул в степь. На проселочной дороге, без света они не нашли бы меня... В том-то и дело, что я не мог с трасы свернуть, с дороги с твердым покрытием...

Я зразу взял в рот таблетку валидола. Он все запахи перебивает. Всё, приготовился. Сочинил версию, где я взял свой груз... А потом придумал сделать вид испуганного, мол, я бы остановился, но я испугался. Ведь это могло быть и не ГАИ. Вид такой мне сделать было не трудно — я в самом деле был испуган до крайности.

Пока они меня догоняли, я поехал в село, что было там недалеко, доехал до фонаря и встал под ним, на свету.

Тут и они подрулили... Заезжают наперед, выскакивают со всех сторон, меня окружают. А я застопорил дверцы, все стекла опустил. И только они приблизились, а я крикнул, опережая их:

— Товарищи, в чем дело? Что случилось? Чего вы ночью за людьми гоняетесь?

А они тогда от неожиданности прянули назад и остановились. Я продолжаю:

— Что вам надо?

— Ну так мы же ГАИ, — откликнулся их начальник.

— А что, у вас на лбу написано, что вы ГАИ?

— Так у нас же машина и на нас форма.

— Так и я завтра надену форму и начну людей на дорогах пугать... Кто ночью, в глухой степи гоняется за одинокими водителями? Кто так делает? Кого вы ищете?

И их начальник осел. А остальные тогда стоят да только друг на друга смотрят. Видят, что я пошел в наступление, что я не оправдываюсь, а сразу начал на них наступать. Лучший способ обороны — это наступление.

— Ну, вы знаете... — попытался начать диалог их начальник.

— Ну что вам ночью надо? — продолжал я.

— Бывает, что пьяные ездят.

— Ну кто это в селе ночью пьяным ездит? У пьяного язык еле ворочается.

— Ну, у вас документ есть?

— Конечно, есть, — говорю. — Вам показать?

— Покажите.

Я показал документы.

— Далеко вам ехать?

— Вы же по документам видите, что до Славгорода.

— Ну, тогда извините. Счастливого пути.

— Пожалуйста. Только больше ночью по глухим закоулкам за людьми не гоняйтесь. Это не было у меня лома, а то я был готов занять оборону.

А у самого поджилки трусятся. И поехал я. С тех пор больше никогда не садился за руль в подпитии».

Ездил Борис Павлович на тех «Жигулях» до весны 2000 года, 35 лет. А на 9 Мая дочка отдала ему свою новенькую запорожскую «Славуту». Хоть и меньше она габаритами, но по ходовым качествам и по оформлению салона уже не уступала первой модели «Жигулей».

Поездил на ней Борис Павлович напоследок. И когда в последний раз вышел на улицу, то попросил открыть гараж, потом сел в машину, включил радио. Попал на какую-то музыкальную волну. Глазки его заблестели, он поднял правую руку и покрутил ею в воздухе в такт музыке.

А дочка стояла рядом и читала его мысли, видела, что он подумывает о том, чтобы выехать со двора, разогнаться где-нибудь за селом и направить машину в столб. Но потом посмотрел он на дочку и пожалел ее, не стал гробить машину ради своей более быстрой и легкой смерти.

Никогда здравый рассудок не оставлял Бориса Павловича, таким он остался до конца своих дней.

Смерть родителей

Никогда Павел Емельянович не забывал о своей первой и по сути единственной семье, о своих детях, хотя умел жить для себя и не надоедать другим.

Как у него складывались отношения с той семьей в новых условиях?

Уже после войны до овдовевшей Александры Сергеевны сарафанное радио донесло слухи, что он живет в Союзе и даже недалеко от нее. Она не сомневалась, что он знает о ее положении, даже где-то видел ее, как не сомневалась в том, что он выгладит прекрасно, а она за счет одних только собственных усилий хорошо выглядеть уже никогда не сможет. Это смешно было бы в ее положении, оставаясь в Славгороде, менять стиль жизни. Она не могла больше надеть модельные туфли, да еще на каблуках, как ходила когда-то, и шить себе дорогие наряды. Не к чему, да и не за что было содержать себя в той мере благополучия, которая была у нее в молодые годы.

Видимо, какое-то время она ждала, что прежний муж, горячо любимый, появится и как-то повлияет на ее жизнь. Но он не появлялся. А потом начал вызывать на встречи детей, не ее... И она заболела ненавистью к нему, беспредельной, непреходящей. Она ругала его всечасно и повсеместно, неистощимо. Выход ненависти давала в том, что рассказывала о нем внукам допустимую правду и попутный вымысел, да вспоминала о своей хорошей обуви на каблуках и как при ходьбе заваливалась назад, когда ей пришлось из-за пороков Павла Емельяновича носить балетки.