— Ты женат, Арслан? У тебя есть семья?

— Нет жены, Юлия… Отец сказал, в следующую осень купит мне жену.

— О, Боже, да какая же это жизнь — без любви? Купил — и живи себе. Любовь — совсем иное чувство. Знаешь, Арслан, я как тебя увидела, так сразу и влюбилась. А ты любишь меня? Ты хотел бы целовать меня?

— Да, Юлия, я очень хотел бы…

Издали опять донеслось: «Ау! Юлия Ивановна!», и Юлия, снова вымолвив «О, Боже!», обняла джигита и начала целовать его.

— Птенчик ты ещё, — разомкнув объятия, сказала она разочарованно, — ну, ничего, если я люба тебе, всё скоро наладится… Приходи сегодня ко мне ночью… Не бойся, в гостиной никого не будет… А сейчас пойдём, а то Катюша догадается…

Они выехали из лесу и тоже закричали «Ау!», словно только тем и занимались, что искали Катю и её провожатых. Чтобы вовсе снять подозрение, Юлия нарвала цветов и, едва Катя приблизилась к ней, тороплива сказала:

— А мы цветами занялись. В той стороне столько их, аж глаза разбегаются! Вот держи, тебе нарвала…

Ночью Арслан тихонько вошёл в горницу Юлии а, насладившись сполна, ушёл от неё повзрослевшим мужчиной…

Потекли дни, переполненные счастьем краденых встреч для Юлии и Арслана. Джигит пока не знал о её связи с Волынским. Любовница губернатора ловко обвела его, сознавшись, что была замужем за казанским иконописцем, но он уехал на заработки по деревенским церквям, и там где-то отдал Богу душу. Дни проводил Арслан возле лошадей: под его присмотром крепостные парни строили добротную конюшню на сто мест, расширяли загон для подготовки к скачкам молодых жеребчиков. Скаковое поле выбрали за околицей. Особую заботу проявляли к жерёбым кобылам, которых было восемь, и от каждой со дня на день ждали приплода, Барский дохтур немец Фридрих каждый день ощупывал кобыл и, всякий раз дурачась, пугал Арслана, говоря ему на ушко:

— Смотри, чтобы двуногая кобыла не ожеребилась — тогда несдобровать тебе… У неё такой хозяин, что от него даже на дне морском не спрячешься…

— Какая двуногая? — прикидывался непонимающим Арслан, хотя не сомневался, что дохтур намекал на Юлию. А вот о её хозяине ничего не ведал. Спросил как— то раз осторожно у Юлии, каким хозяином пугает немец. Она лишь засмеялась неестественно и успокоила возлюбленного:

— Не слушай ты этого немца. Живи пока живётся. Знаешь, русские как подпевают, когда им становится тревожно на душе: «Эх, пить будем, да гулять будем, а смерть придёт — помирать будем!»

— Я не хочу помирать, Юлия!

— А ты думаешь, я хочу! С тобой бы я три века не расставалась, слишком ты люб мне. Уедешь от меня, женишься на своей туркменке — не раз ещё меня вспомнишь. Не найдёшь ты никого ласковее меня.

— Я не буду жениться на другой, — страстно возражал Арслан. — Я увезу тебя с собой в Арзгир… Вах, Юля, какие там степи! Трава выше пояса, а небо такое синее!.. Ты поедешь со мной?

— Нет, Арслан, не поеду…

— Почему, Юля?

— Не примут меня твои родители. У вас обычаи свои, а у русских свои.

— Я уговорю отца. А если отец согласится, то и все туркмены против не будут. Туркмены Россию любят, и весь русский народ любят.

— Не надо об этом, Арслан, не береди моё сердце. Если я с тобой уеду — тебе же жизнь испорчу.

Прошло два месяца, запахло из леса осенью. Туркмены вывели коней на скачки. Собралось народу тьма-тьмущая, из всех деревень помещика Писемского съехались, чтобы взглянуть на азиатские игрища. Все джигиты участвовали в скачках, приводя в восторг крепостных и господ. Писемский сам вручал подарки победителям. Арслан выиграл платок. Ведя коня в стойло, думая счастливо: «Ночью отдам Юле». Фридрих, осматривая скакуна, опять кривенько так усмехнулся и сказал на ушко:

— Ты что, джигит, есть у тебя голова на плечах? Неужто ты и лютой смерти не боишься? Или впрямь не знаешь, что Юлия Ивановна любовница казанского губернатора Волынского? Беги отсюда, пока не поздно. Вернётся губернатор — обоих вас в землю живыми закопает или борзых натравит…

Ёкнуло и опустилось у Арслана сердце: о Волынском не раз он слышал такое, отчего всегда мороз по коже пробирал. С этой минуты он стал подумывать об отъезде.

XII

Москва жила торжествами пребывания в ней императрицы Анны Ивановны.

Всякий день, едва начинало светать, на Спасский Крестец у Кремля вылезало духовенство всех санов и званий — попы, дьяконы, причетники. Высшие духовники сходились новостями обменяться, каких, с коронацией новой императрицы, было великое премножество. Церковники поменьше саном я особенно богомазы выносили на продажу книги духовного содержания, изготовленные, собственноручно. Народ российский на время праздников щедр душой, последнюю копейку отдаст, но покажет другому, что он тоже не лыком шит. Книги и картины покупались. И тут же с покупками обыватели шли в кофейню и кабаки к Спасскому мосту. Справа от ворот, сразу за мостом, возвышалась двухэтажная библиотека с внешними галереями в два яруса, предназначенная для торговля книгами. На ступенях её сидело и толпилось много всякого люда, но не с книгами, а с винными кружками, ибо это было самое удобное место для распития вина.