Через несколько дней Церен-Дондук отправил своих людей к китайскому императору с великой просьбой помочь ему утвердиться на калмыцком троне.

XI

В годы царствования Петра Второго почувствовал губернатор Казани, что чьи-то мерзкие длинные руки ощупывают его беспардонно и подло. Что не согрешит Артемий Петрович — тотчас всё становится известно столичной Тайной канцелярии. Сотни больших и малых жалоб, поданных в письменном виде, собралось в российской инквизиции. Податели — жители Казани и её окрестных сёл. И особенно старался казанский митрополит Селиверст. Из Санкт-Петербурга пришла на имя губернатора бумага за неразборчивой подписью, где сообщалось, что в коллегии состоялся рассмотр жалоб, поступавших ка Волынского, и его дело передано в следственную комиссию. Артемий Петрович метался, как волк в западне, соображая, чья же дерзкая рука в Санкт-Петербурге взяла его на прицел. Пофамильно перебирал он в памяти всех, кто мог творить ему недоброе. Боялся Волынский Петра Андреевича Толстого, но тот недавно умер в Соловках, сосланный Меншиковым. И сам светлейший князь, сосланный в глухомань сибирскую, в какой-то Берёзов, неизвестно жив ли?! Может, и он помер… Неужто барон Шафиров?! Всё больше думая о нём. Артемий Петрович уверился, что это он. «Мстит мне за то, что я о его хищениях и прочих тёмных делишках когда-то доносил Петру Великому». Пойдя к такому выводу, Волынский приуныл: барон Шафиров, — сам себе голова — президент коммерц-коллегии. Ему и государева согласия не потребуется на то, чтобы осудить и отдать на расправу казанского губернатора. А если дело дойдёт до малолетнего Петра Второго, то тут помогут Долгорукие, скажут надменно:

«Нарышкиных зять — прихвостень Петра и Екатерины, по нему давно у топора лезвие чешется!» Артемий Петрович ночами плохо спал, раздражённый бессонницей, как зверь, бросался на просителен и жалобщиков. И даже Александру Львовну подозревал в мести: «Уж не она ли отсылает тайком записки в Санкт-Петербург!» Но вот нежданно-негаданно сообщение из Сената: «Государь Пётр Второй помер, на Российский престол вступила Анна Иоановна…» Артемий Петрович от радости потерял дар речи: «Неужто дочь Прасковьи Фёдоровны Салтыковой и Ивана Алексеевича?! Неужто та самая, которую я на себе, как куклу, носил, корда у Салтыковых в Марфино жил?! Она, а кто же ещё! Её отдали в замужество герцогу Курляндскому… Герцог умер… Овдовела Анна, а теперь вот на российский престол её, как племянницу Петра Великого!» Возликовал губернатор, руки зачесались: «Эх, найти бы осведомителя казанского, который доносы на меня строчит, да размозжить ему голову!» Однако вспыхивающая злоба сменялась радостью: «Небось, пригласят в Москву на коронацию». Но раньше приглашения письмецо пришло от Семёна Андреевича Салтыкова. Старый граф даже поклоны забыл передать от всех московских родственников — сразу начал с главного: «Вот и на нашу улицу пришёл праздник! Слышал, небось, а если ещё не знаешь, то узнай, что наша милая и добрая Анна — дочка Прасковьина — удостоена трона русского…»

Артемий Петрович читал письмо и усидеть на месте не мог, настолько оно его волновало. Рассказывал Салтыков в подробностях о том, как собрались Долгорукие н Голицыны после смерти малолетнего Петра Второго и стали думать, судить, рядить, кого на трон посадить. Вспомнили курляндскую племянницу Петра Великого, и все четырежды прокричали за неё «виват!» Долгорукие пытались было укоротить руки будущей императрицы кондициями да возвыситься над всеми, но Анна Иоановна разогнала их Верховный совет. Отныне дворянство русское получает право владения населёнными имениями, сокращаются для оного сроки гражданской И военной службы… Дочитав письмо, Волынский велел подать дрожки и помчался к Писемскому. В имении помещика сельские господа играли в карты, и Юлия с ними. Завидев губернаторские дрожки, все разбежались, а Юленька бросилась к себе, встала у зеркала, начала прихорашиваться. Но Артемий Петрович даже не зашёл к ней. Кинулся в кабинет к барину. Юлия окликнула его, но он отмахнулся:

— Попозже зайду, дела у меня к Писемскому…

Помещик растерялся, понять не мог, что принесло губернатора. Волынский плюхнулся в кресло, вытер платочком пот на лбу, стал быстро и сбивчиво рассказывать о смерти царя и восшествии на престол царицы и, махнув рукой, приказал:

— Немедля записывай на себя все соседские деревеньки вместе с барами и крепостными! Коли запротестуют бары — гони их взашей, скажи, мол, сам губернатор так распорядился. Записывай на себя, а понимай, на нас с тобой. Сосновку, Малую Саду, Кириловку и Матвеевку… Указ будет завтра, а то и сегодня, если успею.

Артемий Петрович отобедал у помещика, зашёл к Юлии, чмокнул её в щёку и к двери. Бросилась она за ним:

— Милый мой, я совсем не узнаю тебя… Ежели с супружницей помирился — так и скажи, а в прятки со мной не играй…

— Есть, Юленька, дела поважнее любовных утех… Прости меня, я тороплюсь! — и вышел.